Часть 1. В. Следствия ассимиляции бессознательного

Процесс ассимиляции бессознательного приводит к интересным явлениям: одни выстраивают в его ходе нерушимое, даже неприятно завышенное самосознание или самоощущение: они все знают и полностью в курсе дела относительно своего бессознательного. Такие люди полагают, что имеют абсолютно точное суждение обо всем, выныривающем из глубин бессознательного. В любом случае с каждым часом они все больше перестраивают врача. Других же содержания бессознательного подавляют, даже угнетают. Уровень их самоощущения снижается, и они со смирением наблюдают всё то необычное, что производит бессознательное. Первые от избытка самоощущения берут на себя ответственность за свое бессознательное, которая выходит слишком далеко за пределы реальных возможностей, вторые, будучи подавлены знанием бессилия «я» перед судьбой, проявляющей свою силу через бессознательное, в конце концов отказываются от какой бы то ни было ответственности за себя.

Проанализировав более пристально обе реакции в их крайних проявлениях, мы увидим, что за оптимистическим самоощущением первой кроется столь же глубокая или, точнее сказать еще более глубокая беспомощность, на фоне которой сознательный оптимизм выглядит плохо удавшейся компенсацией. И напротив, за пессимистической покорностью реакции второго типа скрывается упрямая воля к власти, по самоуверенности многократно превосходящая сознательный оптимизм первого типа реакции.

Двумя этими типами реакций я грубо обозначил только два крайних случая. Более тонкое различение лучше соответствовало бы действительности. Как я уже отмечал, каждый, кто подвергается анализу, бессознательно злоупотребляет вновь приобретенными познаниями, прежде всего в отношении к своей ненормальной невротической установке, если, конечно, уже в начальной стадии лечения он не освободился от своих симптомов настолько, что может обойтись без дальнейшей терапии. Весьма существенным обстоятельством при этом является то, что все в этой стадии понимается еще на ступени объекта, т. е. без различения своего отражения и объекта и, таким образом, путем непосредственного отношения объекту, И вот тот человек, у которого в качестве объектов выступают главным образом «другие», из всего того, что ему довелось отхлебнуть из самопознания на данном отрезке анализа, придет к такому выводу: «Так то — другие!» Поэтому он, в зависимости от своего склада, терпимо или нетерпимо почувствует обязанность раскрыть всему миру глаза. Другой же, ощущающий, себя объектом своих ближних больше, чем их субъектом, позволит этим познаниям отяготить себя и, соответственно, придет в уныние. (Я, конечно, не беру в расчет те многочисленные весьма поверхностные натуры, которых эти проблемы почти не затрагивают.) В обоих случаях происходит активизация отношения к объекту (в первом — в активном смысле, а во втором — в реактивном) и наступает выраженное усиление коллективного момента. Первый расширяет сферу своего действия, второй— сферу своего терпения.

Для обозначения некоторых главных свойств невротической психологии власти Адлер применил выражение «богоподобие». И если я здесь использую это же понятие, идущее от «Фауста», то главным образом в смысле той знаменитой сцены из первого действия, где Мефистофель делает запись в альбом студенту «Eritis sicut Deus, scientes bonum et malum» (лат. — «И будете как Бог, познавши добро и зло») и затем замечает про себя:

Совершенно очевидно, что богоподобие относится к знанию, познанию добра и зла. Анализ и осмысление бессознательных содержаний ведут к возникновению некой терпимости превосходства, благодаря которой становятся приемлемыми даже достаточно тяжело перевариваемые сюжеты из бессознательной характерологии. Эта терпимость, которая выглядит «превосходной» и мудрой, на деле часто оказывается не чем иным, как красивым жестом, который, однако, влечет за собой всякого рода последствия: ведь речь идет о нелегком сближении двух сфер, которые прежде боязливо держались порознь. Преодолев нешуточное сопротивление, объединить пары противоположностей удалось — по меньшей мере теоретически. Более полное понимание, упорядоченное расположение прежде разорванного и выраженное этим мнимое преодоление нравственного конфликта дают чувство превосходства, которое, пожалуй, можно назвать «богоподобием». Однако это же упорядочивание добра и зла на иной темперамент может оказывать и иное воздействие. Носитель такого темперамента совсем необязательно будет держать в руках сосуды с добром и злом с ощущением сверхчеловечности. Он может чувствовать себя беспомощным объектом между молотом и наковальней: вовсе не Геркулесом на распутье, а скорее, неуправляемым кораблем между Сциллой и Харибдой. И поскольку он, сам того не зная, находится в великом и вечном конфликте человеческой природы и, страдая, переживает коллизию вечных начал, то может почувствовать себя неким прикованным к утесу Прометеем или неким распятым. Это будет богоподобием в страдании. Богоподобие, разумеется, не научное понятие, но тем не менее данное выражение прекрасно обозначает психологический факт. Я вовсе не думаю, что каждый из моих читателей сразу поймет специфическую духовную конституцию «богоподобия». Для этого данное выражение слишком беллетристично. Поэтому я лучше постараюсь поточнее описать то состояние, которое здесь имеется в виду: прозрения, приобретенные участником анализа, как правило, открывают для него многое из того, что прежде было бессознательным. Естественно, такие познания он применяет к своему окружению, благодаря этому видит (или думает, что видит) нечто, чего не видел прежде. Считая познания полезными ддя себя в какой-то мере, он с готовностью предполагает, что эти познания будут полезны и другим. В силу этого он легко становится самоуверенным, вполне возможно, с лучшими намерениями, но к неудовольствию других. Им владеет такое чувство, будто он — обладатель ключа, открывающего многие, а может быть, даже все двери. Сам «психоанализ» имеет эту наивную бессознательную уверенность относительно своих границ, что отчетливо прослеживается по манере, с которой он, к примеру, пытается понять произведения искусства, так сказать, на ощупь.

Поскольку в натуре человека вмещается не только свет, но и довольно густая тьма, то прозрения, полученные в ходе практического анализа, часто бывают мучительны, и, как это регулярно случается, тем мучительней, чем сильнее прежде гордились прямо противоположным. Вот почему некоторые люди слишком близко принимают к сердцу вновь приобретенные прозрения, совершенно забывая при этом, что они не единственные, у кого есть теневые стороны. Чересчур удрученные собой, они склонны сомневаться на свой счет во всем и уже не видеть в себе ничего истинного. Бывают великолепные аналитики с очень интересными идеями, которые никогда не выступали в печати, ибо обнаруженная ими душевная проблема была так подавляюще велика, что казалось вообще невозможным осмыслить ее научно. И если один благодаря своему оптимизму становится экзальтированным, то другой — из-за своего пессимизма — робким и малодушным. В таких примерно формах выражается большой конфликт, если свести его к меньшему масштабу. Но и в этих уменьшенных пропорциях нетрудно разглядеть главное: заносчивость одного и малодушие другого имеют нечто общее, а именно: неопределенность в отношении своих границ. Один чрезмерно увеличивается, другой чрезмерно уменьшается. Их индивидуальные границы где-то размываются. Если теперь принять во внимание, что в силу душевной компенсации великое смирение находится в двух шагах от высокомерия и что высокомерие всегда приходит перед падением, то за заносчивостью легко обнаруживаются черты робости, связанной с чувством неполноценности. Мы даже ясно увидим, как неопределенность экзальтированного принуждает его расхваливать свои истины, которые кажутся ему не очень-то надежными, и для этого вербовать приверженцев, чтобы свита гарантировала ему ценность и надежность его убеждений. Такому индивиду, при всей полноте его познаний, вовсе не так хорошо, чтобы он мог выстоять с ней в одиночку. В сущности, тогда он чувствует себя вне игры, и тайная боязнь, что его тем самым оставят в покое одного, толкает его всюду пристраивать свои мнения и толкования, чтобы вместе с тем и тем самым опять-таки повсюду быть защищенным от гложущих сомнений.

Совсем другое дело — малодушный! Чем больше он съеживается и прячется, тем больше в нем растут тайные претензии на понимание и признание. Даже говоря о своей неполноценности, он, в сущности, все-таки не верит в нее. Внутри его переполняет упрямая убежденность в своей непризнанной значительности, из-за чего он становится чувствительным даже к самым легким проявлениям неодобрения и все время принимает вид неправильно понятого и обиженного в своих справедливых притязаниях. Таким образом, он ударяется в болезненную гордость и надменное недовольство, избежать которых он хотел бы больше всего на свете, но с которыми зато тем ближе познакомится его окружение.

Оба этих типа одновременно и слишком малы, и слишком велики, а их индивидуальный нормальный масштаб, который и раньше-то был не совсем четким, теперь еще больше расплылся. Называть это состояние «богоподобием» было бы огромным преувеличением. Но так как оба они — каждый по-своему — вышли за пределы своих человеческих пропорций, то они уже как бы «сверхчеловечны» и потому, фигурально говоря, «богоподобны». Если эту метафору считать негодной к употреблению, то я бы предложил говорить о психической инфляции. Это понятие кажется мне вполне уместным, поскольку описываемое состояние означает расширение личности, выходящее за ее индивидуальные границы, — одним словом, раздутость. В подобном состоянии можно заполнить пространство, чего в нормальном виде сделать не смогли бы. Это возможно, только присвоив себе содержания и качества, которые, существуя в себе и для себя, должны находиться вне наших границ. То, что находится вне нас, принадлежит или кому-то другому, или всем, или никому. Поскольку психическая инфляция не является феноменом, возникающим только в ходе анализа, а также часто встречается и в обычной жизни, то мы можем исследовать ее и в других ситуациях. Совершенно типичный случай — серьезное самоотождествление многих мужчин с занятием или титулом. Конечно, моя служба — это принадлежащая лично мне деятельность, но в то же время это и коллективный фактор, который исторически возник из взаимодействия многих людей и ценность которого своим существованием обязана только коллективной санкции. Поэтому если я идентифицирую себя со своей службой или чином, то веду себя так, словно я и есть весь этот комплексный социальный фактор, который представлен службой, будто я — не только носитель службы, но одновременно и санкция общества. Тем самым я необычайно расширил себя и присвоил качества, существующие отнюдь не во мне, а вне меня. L'etat — c'est moi (фр. — государство — это я) — таков девиз этих людей.

В случае инфляции через познание речь идет о принципиально подобном, но психологически более тонком явлении. Эту инфляцию обусловливают не ценность службы, а знаменательные фантазии. Разъясним на одном примере из практики, что здесь имеется в виду. В качестве иллюстрации я выбрал историю душевнобольного, которого знал лично. Для этого случая характерна инфляция высокой степени. (У душевнобольных в более грубом и преувеличенном виде можно наблюдать феномены, у нормальных людей присутствующие лишь в тенденции. Припоминаю, как однажды, когда я работал врачом в психиатрической клинике в Цюрихе, довелось водить одного интеллигентного неспециалиста по отделениям. Прежде ему никогда не приходилось видеть подобное заведение изнутри. Когда мы закончили обход, он воскликнул: «Послушайте, да ведь это Цюрих в миниатюре! Квинтэссенция общества! Здесь будто собраны все типы, которые каждый день встречаются на улице, в их классической форме— чистые типы и роскошные образчики всего самого низкого и самого высокого!» Я, конечно, никогда не подходил к делу с этой стороны, но тот человек в немалой степени был прав.)

Но вернемся к нашему случаю. Больной страдал параноидной деменцией с манией величия. Он «беседовал по телефону» с Богородицей и другими подобными величинами. В жизни он неудачно обучался у слесаря и уже примерно в 19 лет стал неизлечимым душевнобольным. Он никогда не был наделен и духовными благами, но, между прочим, это ему принадлежала грандиозная идея, будто мир — это его книга с картинками, которую он может листать по своему усмотрению. Доказательство этому было весьма простым: ему, дескать, стоило лишь повернуться, чтобы увидеть новую страницу.

Это было словно книга Шопенгауэра «Мир как воля и представление» в неприкрашенно-первобытной наглядности Мысль, в сущности, потрясающая, возникшая из величайшей мечтательности и отрешенности, но выраженная столь наивно и просто, что поначалу ее гротескность может только позабавить. И все же это первобытное воззрение является важнейшей основой гениального видения мира по Шопенгауэру. Не гениальный и не душевнобольной никогда не сможет настолько выпутаться из включенности в реальность мира, чтобы суметь увидеть этот мир как свой образ. Удалось ли описанному больному развить или построить подобное воззрение? Или оно оказалось недоступным для него? Или в конце концов он впал в него окончательно? Его болезненный распад и инфляция доказывают последнее. Теперь уже не он думает и говорит, а оно думает и говорит в нем — вот почему он слышит голоса. Таким образом, разница между пациентом и Шопенгауэром состоит в том, что у первого это воззрение застыло на стадии простого самопроизвольного произрастания, в то время как Шопенгауэр то же самое воззрение абстрагировал и выразил общепонятным языком, тем самым выведя его из глубинной первозданности на ясный свет дня коллективного сознания. Было бы совершенно неправильно считать, что воззрение этого больного обладает личностными характером и ценностью, или, иначе говоря, является его собственной частью. Ведь тогда он был бы философом. Но гениальный философ лишь тот, кому удалось поднять первобытное и чисто природное видение до абстрактной идеи и до осознанного всеобщего достояния. Только такое свершение представляет его личностную ценность, которую он смеет признать за собой, не впадая при этом в инфляцию. А воззрение больного — неличностная, естественно возросшая ценность, против которой больной не смог себя защитить и которая даже проглотила его и «сдвинула» в еще большее отчуждение от мира. Несомненная грандиозность этого воззрения раздула его до состояния болезненного расширения, в то время как он должен был овладеть этой идеей и расширить ее до философского мировоззрения. Личностная ценность заключается лишь в философском свершении, а не в первичном видéнии. Но и для философа таковая является просто возросшей, из всеобщего достояния человечества, в котором в принципе участвует каждый. Золотые яблоки падают с одного и того же дерева, кто бы ни подбирал их — слабоумный ученик слесаря или кто-то вроде Шопенгауэра.

Из этого примера, однако, мы можем извлечь еще и другой урок: сверхличностные психические содержания — не просто индифферентные или мертвые материалы, которые можно было бы усваивать по своему усмотрению. Скорее речь идет о живых величинах, воздействующих на сознание притягательно. Отождествить себя со службой или чином в чем-то даже соблазнительно, почему столь многие мужчины и являются вообще не чем иным, как их ценностью, санкционированной обществом. Напрасно стали бы вы искать под этой скорлупой личность. После торжественного вскрытия там можно найти лишь жалкого человечишку. Поэтому служба (или чем бы ни была эта наружная скорлупа) так соблазнительна — это вполне доступная компенсация личностных дефектов.

Существуют, однако, не только внешние притягательные понятия, к каковым относятся служба, чины и иные социальные роли, вызывающие инфляцию. Это только неличностные величины, находящиеся вовне, в обществе, в коллективном сознании. Но так же, как по ту сторону индивида имеется общество, так и по ту сторону нашей личной психики имеется коллективная психика, и это как раз коллективное бессознательное, которое, как показывает приведенный выше пример, скрывает в себе столь же притягательные величины. Как в первом случае человека внезапно выталкивает в мир его ценность («Messieurs, r presént je suis Roy» (фр. — господа, представьте — я король), так же кто-то может столь же внезапно и исчезнуть из него, если ему доведется открыть один из тех великих образов, которые придают миру иной облик. Речь идет о тех колдовских «représentations collectives» (фр. — коллективных представлениях), которые лежат в основе лозунга-слогана американцев, модных слов и, на высшей ступени, языка поэзии и религии. Я вспоминаю об одном душевнобольном, который не был ни поэтом, ни сколь-нибудь значительным человеком вообще. Это было просто тихое, слегка мечтательно настроенное создание. Он влюбился в девушку и, как это нередко бывает, совершенно не был уверен в ее взаимности. Его первобытная «participation mystique» (фр. — мистическая сопричастность) заставила юношу без лишних сомнений считать, что его одержимость, само собой разумеется, является и одержимостью девушки, что естественным образом случается в большинстве своем на низших ступенях человеческой психологии. И вот юноша создал мечтательную любовную фантазию, которая, однако, внезапно рухнула, когда он обнаружил, что предмет любви и знать его не хочет. Он был потрясен до такой степени, что тотчас отправился к реке, чтобы утопиться. Дело было поздно ночью, и отражение звезд сверкало ему из темной воды.

Юноше показалось, будто эти звезды парами уплывают вниз по реке, и его охватило странное чувство. Он позабыл о своем намерении покончить с собой и, словно зачарованный, уставился на неземную сладостную картину. И постепенно ему стало ясно, что каждая звезда имеет свое лицо и что эти пары — влюбленные, которые, держа друг друга в объятиях, о чем-то грезя, скользят вдаль. Тут ему открылось нечто совершенно новое: все изменилось, и его судьба, его разочарование, как и его любовь, отступили, воспоминание об отвергшей его возлюбленной стало далеким и безразличным, а взамен — он ясно это ощущал — ему было обещано неслыханное богатство. Юноша уже знал: это неимоверное сокровище ждет его в находившейся неподалеку обсерватории. В четыре часа утра он был взят полицией при попытке вломиться в обсерваторию.

Что же с ним произошло? Бедняге привиделся дантовский образ, красоту которого, выраженную в стихе, он вряд ли когда-либо смог бы ощутить. Но он видел его и, увидев, преобразился. То, что было сильнейшей болью, теперь далеко отступило. В то мгновение, когда он перешагнул через «порог Прозерпины», ему открылся новый мир, о котором он и не подозревал, — мир звезд, что далеко по ту сторону этой скорбной земли проложили свои тихие тропинки. Предчувствие неслыханного богатства — а кому в глубине души об этом не мечтается? — возникло у него как откровение, а для бедной посредственности это было уж слишком. Он утонул, но не в реке, а в вечном образе, красота которого угасла в тот же миг.

Как одни исчезают в какой-нибудь социальной роли, так другие — во внутреннем видении, тем самым пропадаяи для своего окружения. Некоторые непостижимые изменения личности вроде внезапных обращений или других глубинных духовных изменений основаны на притягательности коллективного образа {14}, который, как показывает приведенный пример, может вызывать инфляцию такой высокой степени, что личность вообще растворяется. Это растворение — душевная болезнь, либо преходящая, либо хроническая, «расщепление души», или «шизофрения» (Блейлер {15}). Болезнетворная инфляция базируется, естественно, по преимуществу на врожденной слабости личности в отношении автономии коллективно-бессознательных содержаний.

Пожалуй, мы ближе всего окажемся к истине, если представим себе, что наша сознательная и личная психика покоится на широком фундаменте унаследованной и всеобщей духовности диспозиции, которая как таковая бессознательна, и что наша личная психика относится к психике коллективной примерно так, как индивидуум к обществу.

Но точно так же, как индивидуум является не только уникальным и обособленным, а еще и социальным существом, и психика человека представляет собой не только отдельный и вполне индивидуальный, но и коллективный феномен. И также, как определенные социальные функции и потребности находятся в противоречии с интересами отдельных индивидуумов, так и человеческий дух имеет определенные функции или тенденции, вследствие своей коллективной природы находящиеся в противоречии с индивидуальными потребностями. Этот факт обусловлен тем, что каждый человек от рождения обладает высокоразвитым мозгом, обеспечивающим ему возможность вести богатую духовную деятельность, возможность, которую он не приобрел и не развил в процессе личных преобразований в течение всей жизни от рождения. Как мозг у отдельных людей получил сходное развитие, в той же мере духовная функция, возможная благодаря этому сходству, является коллективной и универсальной. Этим обстоятельством объясняется, например, тот факт, что бессознательное самых далеких друг от друга народов и рас характеризуется весьма примечательным соответствием, указывающим, помимо всего прочего, на уже неоднократно отмеченный факт необычайного соответствия мифологических форм и мотивов у разных народов. Из универсального сходства мозга вытекает универсальная возможность для однотипной духовной функции, которая и является коллективной психикой. Поскольку существуют различия, характерные для расы, рода или даже семьи, то имеется также ограниченная расой, родом или семьей коллективная психика, выходящая за пределы «универсальной» коллективной психики. Говоря словами П. Жане {16}, коллективная психика охватывает «parties inférieures» (фр. — нижние части) психических функций, прочно установившуюся, так сказать, автоматически действующую, унаследованную и повсеместно наличную, т. е. сверхличностную или неличностную, часть индивидуальной психики. Сознание и личное бессознательное охватывают «parties supérieures» (фр. — верхние части) психических функций, т. е. те части, которые приобретены и развиты онтогенетически. Таким образом, тот индивидуум, который включает данную ему a priori и бессознательно коллективную психику в состав своего онтогенетически приобретенного актива как часть этого актива, тем самым неоправданно расширяет объем личности с соответствующими последствиями. Но поскольку коллективная психика — это низ психических функций и потому базис, лежащий в основе каждой личности, она отягощает и обесценивает эту личность, что проявляется в инфляции, т. е. в подавлении самоощущения или в бессознательном усилении самоупоения вплоть до болезненной воли к власти.

Благодаря тому, что анализ делает личное бессознательное осознанным, индивидуум осознает вещи, которые, правда, уже сознавались им — обычно по отношению к другим людям, а не к самому себе. И вот при помощи познания его личное бессознательное становится менее уникальным, превращаясь в более коллективное. Это, так сказать, околлективливание имеет не только негативную сторону, но иногда и позитивную.

Встречаются также люди, которые свои хорошие качества вытесняют, а своим инфантильным желаниям сознательно дают полную волю. Снятие индивидуальных вытеснений сначала переводит чисто личностные содержания в сознание, но там уже прочно закрепились элементы коллективного бессознательного — присутствующие у всех побуждения, качества и идеи (образы), а также все «статистические» частичные взносы как усредненной добродетели, так и усредненного порока. Как говорится, в каждом есть что-то от преступника, гения и святого. Так в конечном счете в действие вступает живой образ, в полной мере содержащий в себе все то, что движется по шахматной доске мира: доброе, так же как и злое, прекрасное, так же как и отвратительное. Таким образом, постепенно подготавливается то уподобление миру, которое многие люди ощущают как весьма позитивное и которое в определенных условиях выступает как решающий момент в лечении неврозов. Я наблюдал, как в некоторых случаях в таком состоянии удавалось впервые в жизни пробудить и самому ощутить любовь, а также решиться на такой прыжок в незнаемое, который включал человека в подходящую ему судьбу. Я видел немало людей, считавших это состояние окончательным и годами пребывавших в своего рода эйфории предприимчивости. Я также много раз слышал восхваление таких случаев как результатов аналитической терапии и поэтому должен заявить, что как раз в случаях, соответствующих этим состояниям эйфории и предпринимательства, люди страдают недостаточным размежеванием с миром до такой степени, что уж действительно выздоровевшими считаться никак не могут. На мой взгляд, они в равной мере и здоровы, и нездоровы. Ведь я имел возможность проследить таких пациентов на всем их жизненном пути, и, должен сознаться, они частенько демонстрировали симптомы неприспособленности восприятия, и поскольку застыли на этом направлении, то постепенно у них возникали те стерильность и монотонность, которые характерны для всех лишенных «я». Конечно, я снова привожу здесь крайние случаи и не говорю о тех не совсем полноценных, нормальных и вполне посредственных людях, вопрос об адекватной реакции которых имеет более техническую, чем проблематическую природу. Будь я больше терапевтом, чем исследователем, то, конечно, не смог бы удержаться от известного оптимизма в суждениях, так как мой взгляд покоился бы тогда на числе излечившихся. Но моя исследовательская совесть направлена не на количество, а на качество людей. Ведь природа аристократична, и один полноценный человек тянет на ее весах столько, сколько десятеро других. Мой взгляд, следил за полноценным человеком, и на нем я учился двусмысленности результата чисто личностного анализа и пониманию причин такой двусмысленности.

Если мы по недоразумению из-за ассимиляции бессознательного включаем в список личностных психических функций коллективную психику, то наступает растворение личности в ее противоположности. Наряду с уже обсуждавшейся парой противоположностей «мания величия — чувство неполноценности», столь отчетливо проявляющейся именно в неврозе, существует еще немало других пар противоположностей, из которых мне хочется выделить лишь специфически нравственную пару: добро и зло. Специфические добродетели и пороки людей содержатся в коллективной психике точно также, как и все иное. И вот один причисляет коллективную добродетель к своим персональным заслугам, а другой — коллективный порок к своей личной вине. То и другое так же иллюзорно, как величие и неполноценность, ибо воображаемые добродетели, так же как и воображаемые пороки, представляют собой просто содержащиеся в коллективной психике и почувствованные или искусственно осознанные пары нравственных противоположностей. В какой степени эти пары противоположностей содержатся в коллективной психике, можно наблюдать на примере дикарей, когда одни исследователи восхваляют их величайшую добродетельность, в то время как другие о том же племени выносят наихудшие впечатления. В отношении дикаря, чье личностное развитие, как известно, пребывает на начальных стадиях, верно и то и другое, поскольку его психика существенно коллективна, а потому по большей части бессознательна. Дикарь еще более или менее тождествен коллективной психике и потому обладает коллективными добродетелями и пороками, не засчитывая их себе лично и внутренне им не противореча. Противоречие возникает лишь тогда, когда начинается личностное развитие психики и при этом рациональное мышление познает несовместимую природу противоположностей. Следствием такого познания становится борьба за вытеснение: хочется быть добрым, и потому надо вытеснять злое, в связи с чем раю коллективной психики приходит конец. Вытеснение коллективной психики было просто необходимостью для личностного развития. Личностное развитие у дикаря или, лучше сказать, развитие лица — это вопрос магического престижа. Фигура шамана или вождя является путеводной. И тот и другой выделяются странностью своих нарядов и образа жизни, т. е. выражением их воли. Благодаря внешней отличительности создается отграниченность индивидуума, а благодаря обладанию особыми ритуальными таинствами такое обособление подчеркивается еще сильнее. Такими и подобными этим средствами дикарь создает вокруг себя оболочку, которую можно обозначить как персону (маску). Как известно, у дикарей это и были настоящие маски, которые, например, на тотемных праздниках служили возвышению или изменению личности. Благодаря этому отмеченный индивидуум, казалось бы, покидал сферу коллективной психики, и в той мере, в какой ему удавалось идентифицировать себя со своей персоной, он и впрямь с ней расставался. Это расставание порождает магический престиж. Конечно, проще было бы утверждать, что ведущим мотивом такого развития является замысел обладания властью, но при этом совершенно осталось бы без внимания, что создание престижа всета бывает продуктом коллективного компромисса, т. е. служит выражением того, что, с одной стороны, кто-то хочет престижем обладать и, с другой — что есть среда, которая ищет, кого бы этим престижем наделить. Учитывая такое положение, было бы неправильным объяснять, будто престиж возникает из индивидуального намерения получить власть, скорее это вопрос абсолютно коллективный. Испытывая потребность в магически действующей персоне, сообщество в целом пользуется этой потребностью в воле к власти одного и в воле к подчинению многих как средством и тем самым содействует осуществлению личного престижа. Последний является феноменом такого рода, который, как показывает история политического становления, имеет наибольшее значение для общественной жизни народов.

Важность личного престижа трудно переоценить, и в силу этого возможность регрессивного растворения в коллективной психике несет с собой опасность, причем не просто для указанного индивида, но и для его приближенных. Такая возможность появляется прежде всего тогда, когда цель престижа, т. е. всеобщее признание, достигнута. Тем самым персона становится коллективной истиной. Это всегда означает начало конца. Ведь создать престиж — позитивное свершение не только для указанного индивида, но и для его клана. Один отмечен своими деяниями, многие отмечены подчинением власти. Пока эту установку надо отстаивать и защищать от враждебных воздействий, свершение остается позитивным, но как только препятствий больше нет и общезначимость достигнута, престиж теряет позитивную ценность и становится, как правило, caput mortuum (лат. — бесполезным). Тогда возникает движение раскола, и благодаря этому процесс начинается заново.

Поскольку личность исключительно важна для жизни общины, то все, что могло бы нарушить ее развитие, воспринимается как опасность. Но величайшая опасность — преждевременное исчезновение престижа из-за прорыва коллективной психики. Безусловное сохранение тайны — одно из важнейших первобытных средств для заклятия этой опасности. Коллективное мышление и чувствование, как и коллективное свершение, относительно просты в сравнении с действием и свершением индивида, а поэтому всегда велико искушение позволить коллективной функции заменить собой развитие личности. Когда развившаяся и защищенная магическим престижем личность упрощается и наконец растворяется в коллективной психике (отречение Петра), у отдельного человека возникает ощущение «душевной утраты»: не удалось или сведено на нет некое важное свершение. Поэтому за нарушением табу следуют драконовские наказания, полностью соответствующие важности ситуации. До тех пор, пока эти явления рассматриваются чисто каузально, как исторические пережитки и метастазы табу на инцест {17}, будет совершенно непонятно, для чего все эти меры предназначены. Но если посмотреть на эту проблему с точки зрения результата, то станет ясным многое из того, что прежде казалось покрытым мраком.

Строгое размежевание с коллективной психикой является, таким образом, безусловным требованием развития личности, так как любое недостаточное размежевание вызывает немедленное растворение индивидуального в коллективном. И опасность заключается в том, что в ходе анализа бессознательного коллективная психика сплавляется с личностной, что влечет за собой намечавшиеся уже ранее безрадостные последствия, вредные либо для жизнеощущения, либо для близких пациента, если тот пользуется каким-либо влиянием на свое окружение. В своем отождествлении с коллективной психикой он будет непременно пытаться навязывать другим притязания своего бессознательного, ибо отождествление с коллективной психикой вызывает чувство общезначимости («богоподобия»), которое просто не желает считаться с инородной личностной психикой ближнего. (Корни чувства общезначимости, конечно же, гнездятся в универсальности коллективной психики.) Коллективная установка естественным образом предполагает наличие у других той же коллективной психики. Но это означает бесцеремонное игнорирование индивидуальных различий, равно как и различий общего характера, которые наличествуют даже внутри коллективной психики, как, например, расовые различия. Такое игнорирование индивидуального, естественно, означает ухудшение всего уникального, вследствие чего в сообществе искореняется элемент развития, т. е. индивидуум. Все наивысшие достижения добродетели, как и величайшие злодеяния, индивидуальны. Чем крупнее сообщество, чем больше единство коллективных факторов, свойственное каждому крупному сообществу, поддерживается консервативными предубеждениями в противовес индивидуальному, тем больше нравственно и духовно уничтожается индивид, а тем самым перекрывается и единственный источник нравственного и духовного прогресса общества. Как следствие в отдельном человеке, естественно, развивается только общественное и всякого рода коллективное, а все индивидуальное осуждено на вытеснение, т. е. на гибель. Тем самым индивидуальное оказывается в бессознательном, где закономерно превращается в нечто принципиально скверное, деструктивное и анархическое, которое, правда, в социальном отношении заметно проявляется в отдельных пророчески настроенных индивидуумах через выдающиеся злодеяния (вроде цареубийств и им подобных), но во всех других остается на заднем плане и обнаруживается лишь косвенно — через неизбежный нравственный закат общества.

Так или иначе очевиден тот факт, что нравственность общества как целого обратно пропорциональна его величине: чем больше скопление индивидов, тем сильнее затухают индивидуальные факторы, а с ними и нравственность, которая целиком зиждется на нравственном чувстве и необходимой для него свободе индивида. Поэтому каждый отдельный человек, находящийся в общности, бессознательно в определенном смысле хуже, чем человек, совершающий поступки лишь для самого себя, ибо он этой общностью подхвачен и в соответствующей степени лишен своей индивидуальной ответственности. Большое общество, состоящее исключительно из прекрасных людей, по нравственности и интеллигентности равно большому, тупому и свирепому животному. Ведь чем крупнее организации, тем более неизбежны их аморальность и беспросветная тупость (Senatus bestia, senaiores boni viri, лат. — Сенат — чудовище, сенаторы — мужи добрые). Если общность уже автоматически выделяет в своих отдельных представителях коллективные качества, то тем самым она премирует всякую посредственность, все то, что намеревается произрастать дешевым и безответственным образом. Индивидуальное неизбежно будет приперто к стенке. Этот процесс начинается в школе и продолжается в университете, завладевая всем, до чего дотягивается рука государства. Чем меньше социальное тело, тем в большей степени ближним гарантирована индивидуальность, тем больше степень их относительной свободы и следовательно, возможность осознанной ответственности. Без свободы нет нравственности. Мы удивляемся низкому облику великих организаций, но это удивление исчезает, когда мы понимаем,что за изнанка у этого дива. Именно чудовищное накопление и выпячивание в человеке всего первобытного неизбежно уничтожает его индивидуальность в пользу того монстра, которым как раз и является всякая большая организация. Человек нашего времени, более или менее соответствующий нравственному идеалу коллектива, таит в сердце нечто зловещее, что легко можно обнаружить с помощью анализа его бессознательного, даже если он сам совершенно не ощущает это как помеху. И в той степени, в какой он нравственно «вписывается» в свое окружение, даже величайшее проклятие его социальности не помешает ему только потому, что большинство его ближних веруют в высокую нравственность своих общественных организаций, А сказанное мной о влиянии социального на индивида относится и к влиянию коллективного бессознательного на индивидуальную психику. Как следует из моих примеров, последнее влияние, однако, в такой же мере невидимо, в какой очевидно первое. Неудивительно поэтому, что воздействия, идущие изнутри, считаются непостижимыми, а люди, которые это постигают, оказываются патологическими чудаками, если вообще не сумасшедшими. Стань такой «чудак» вдруг действительно гением, это заметят лишь второе и третье поколения. Так же, как нам кажется само собой разумеющимся, что один человек утопает в своей ценности, так же совершенно непонятен для нас человек, ищущий иного, чем то, чего жаждет толпа, и в этом ином исчезает навсегда. Обоим следовало бы пожелать юмора, этого, как сказал Шопенгауэр, поистине «божественного» человеческого качества, которое только и способно удерживать душу в состоянии свободы.

Коллективные побуждения и основные формы человеческого мышления и чувствования, признанные благодаря анализу бессознательного реально существующими, — это для сознательной личности приобретение, которое она не может принять без серьезного расстройства. Поэтому в практической терапии чрезвычайно важно не выпускать из поля зрения неприкосновенность личности. Если же коллективная психика рассматривается как личная принадлежность индивида, то это равнозначно совращению или обвинению личности, с которой врядли следует бороться. По этой причине настоятельно рекомендуем проводить четкое разграничение между личностными содержаниями и содержаниями коллективной психики. Такое разграничение, однако, дается нелегко, поскольку личностное вырастает из коллективной психики и связано с ней теснейшим образом. Поэтому трудно сказать, какие содержания следует обозначать как коллективные, а какие — как личностные. Например, не подлежит сомнению, что архаические символы, нередко встречающиеся в фантазиях и сновидениях, являются коллективными факторами. Коллективны все основные побуждения и основные формы мышления и чувствования. Коллективно все то, о чем люди договариваются, равно как и все, что всеобще понято, выделено, сказано и сделано. При более внимательном рассмотрении остается только поражаться, сколько же в нашей так называемой индивидуальной психологии собственно коллективного. Его так много, что индивидуальное за ним просто исчезает. Здесь уместно ввести термин {18} индивидуация, т. е. процесс дифференциации, имеющий целью развитие индивидуальной личности. Так как индивидуум является не только отдельным существом, но и предлагает коллективное отношение к своему существованию, то процесс индивидуации ведет не к обособлению, а к более интенсивной и всеобщей коллективной связи. Но если индивидуация совершенно необходимое психологическое требование, то по факту перевеса коллективного можно судить о том совершенно особом внимании, которое нужно уделять этому нежному растению по имени «индивидуальность», чтобы оно не было начисто задушено коллективным.

У человека есть способность, которая доя коллектива является наиболее ценной, а для индивидуации — наиболее вредной, — это подражание. Общественная психология никак не может обойтись без подражания, так как без него просто невозможны массовые организации, государство и общественный порядок; ведь не закон создает общественный порядок, а подражание, в понятие которого входят также внушаемость, суггестивность и духовное заражение. Мы каждый день видим, как используется механизм подражания, вернее, каким злоупотребляют ради личностного развития: доя этого просто подражают либо выдающейся личности, либо редкостному свойству или действию, благодаря чему и происходит размежевание с ближайшим окружением, причем в самом поверхностном отношении. В наказание за это — а точнее было бы сказать: вопреки всему — сохраняющаяся духовная уподобляемость окружению перерастает в бессознательно принудительную зависимость от него. Испорченная подражанием попытка индивидуального развития застывает в этом положении, и человек все-таки остается на той же ступени, на которой он находился, но став еще более стерильным, чем прежде. Чтобы обнаружить, что в нас есть собственно индивидуального, необходимо весьма основательно поразмыслить, и тогда мы поймем, как необычайно трудно дается раскрытие индивидуальности.

К.Г.Юнг, «Отношения между «Я» и бессознательным». Очерки по аналитический психологии. — Мн.: Харвест, 2003

© Харвест, 2003

{14} См.: Psychologische Туреn, 1950. Ges Werke, Bd. 6. Леон Доде в своей книге «L'Heredo» (Paris, 1916) называет этот процесс «autofécondation intérieure» (фр. — душевное самооплодотворение), понимая под этим реанимацию души предка.

{15} Eugen Bleuler. Dementia Praecox oder Gruppe der Schizophrenie, in: Handbuch der Psychiatrie, 1911. (Блейер Эйген — швейцарский психиатр и психолог, описавший шизофрению как самостоятельное заболевание.)

{16} Пьер Жане (1859—1947), французский психолог и психопатолог, считавший основой неврозов нарушение равновесия между высшими и низшими психическими функциями. Рассматривая психологию как науку о поведении, разработал сложную иерархическую систему форм поведения от рефлекторных актов до высших интеллектуальных действий. В данной работе цитируется его книга «Les Névroses» (1909).

{17} Freud. Totem und Tabu. Ges. Schriften. 1924. Bd. 10.

{18} См.: Psychologische Typen, 1950 Ges. Werke, Bd. 6.