Часть 1. А. Личное и коллективное бессознательное

{7}

Как известно, согласно представлениям Фрейда, содержания бессознательного исчерпываются инфантильными тенденциями, которые вытесняются из-за их несовместимости друг с другом. Процесс вытеснения под нравственным влиянием окружения начинается в раннем детстве и продолжается всю жизнь. При помощи анализа вытеснение снимается, а вытесненные желания осознаются.

Согласно этой теории бессознательное, можно сказать, содержит лишь те части личности, которые вполне могли бы быть осознанными и которые подавляются, собственно, только воспитанием. Хотя для определенного подхода эти инфантильные тенденции бессознательного играют важнейшую роль, было бы все же неправильно определять или оценивать по ним бессознательное вообще. Бессознательное имеет еще и другую сторону; в его объем входят не только вытесненные содержания, но и психический материал, не достигающий пороговой отметки сознания. Невозможно объяснить подпороговость всех этих процессов, исходя только из принципа вытеснения, ведь в противном случае благодаря избавлению от него человек обладал бы феноменальной памятью, из которой ничто не могло бы исчезнуть.

Надо отметить, что кроме вытесненного материала в бессознательном находится и все психическое, ставшее подпороговым, включая сублиминальные чувственные восприятия. Кроме того, мы знаем, исходя не только из богатого опыта, но и из теоретических оснований, что бессознательное содержит в себе и материал, еще не достигший пороговой отметки сознания. Здесь имеются в виду зародыши будущих сознательных содержаний. Таким образом, мы вправе предполагать, что бессознательное никоим образом не застаивается на месте — в смысле его неактивности а постоянно занято группировкой и перегруппировкой своих содержаний. Эту активность следовало бы посчитать совершенно независимой лишь в патологических случаях, в норме же она координирует сознание в плане компенсирующего отношения. Необходимо также указать, что все эти содержания бессознательного обладают личностной природой, поскольку являются приобретениями индивидуального наличного бытия. А так как наличное бытие ограниченно, то и число приобретений бессознательного тоже должно быть ограниченным, вследствие чего возможность исчерпания бессознательного посредством анализа или составления полного перечня его содержаний надо считать актуальной — в том смысле, что бессознательное не в состоянии производить ничего сверх того, что уже известно и принято сознанием. Здесь следовало бы, как уже отмечалось, сделать вывод о том, что бессознательное продуцирование оказалось бы парализовано, если бы с помощью снятия вытеснения можно было задерживать погружение сознательных содержаний в бессознательное. Но, как мы знаем по опыту, такое возможно лишь в весьма ограниченной степени. Мы приучаем наших пациентов удерживать вытесненные и вновь ассоциированные с сознанием содержания и принимать их в плоскость своей жизни. Однако мы имеем возможность ежедневно убеждаться: эта процедура настолько безразлична для бессознательного, что оно спокойно продолжает продуцировать сновидения и фантазии, которые, согласно первоначальной фрейдовской теории должны основываться на материалах личного вытеснения. Продолжая в таких случаях последовательное и непредвзятое наблюдение, можно выявить образования хотя формально и сходные с более ранними личностными содержаниями, но, очевидно заключающие в себе признаки, которые уводят за пределы личностного.

Чтобы проиллюстрировать сказанное, я приводил пример с пациенткой, страдавшей не слишком тяжелым истерическим неврозом, который, как выражались еще в начале этого столетия, коренился главным образом в «отцовском комплексе». Под этим комплексом подразумевалось своеобразное отношение пациентки к отцу, которое стало помехой на ее пути. Она очень хорошо относилась к своему (тогда уже умершему) отцу. Это было главным образом эмоциональное отношение. В подобных случаях чаше всего развивается интеллектуальная функция, которая в этих условиях такова, что со временем становится мостом, связывающим человека с миром. Моя пациентка как раз решила заняться изучением философии. Энергичный познавательный интерес стал мотивом, побудившим ее выйти из состояния эмоциональной привязанности к отцу. Эта операция может иметь успех лишь в том случае, если на новой ступени, созданной с помощью интеллекта, заработает и чувство, например, таким образом, что реализуется равноценное прежнему эмоциональное отношение к какому-либо подходящему мужчине. Но в данном случае такого переноса не произошло: чувство молодой женщины застыло в неустойчивом равновесии между отцом и одним не очень-то подходящим мужчиной. Это, естественно, стало помехой развития, из-за чего возник столь характерный для невроза разлад с самой собой. Так называемый нормальный человек может, конечно, приложив мощное волевое усилие, разорвать (с той или другой стороны) эмоциональные оковы или — что, очевидно, дело обыкновенное — бессознательно скользить по накатанной колее инстинкта на другую сторону, не давая себе отчета в том, какой конфликт скрывается за отдельными головными болями или иными физическими недомоганиями. Однако определенной ущербности инстинкта, у которой может быть множество причин, оказывается достаточно для того, чтобы затруднить гладкий бессознательный переход. Тогда продвижение вперед тормозится конфликтом, а вызванное этим замирание жизни равнозначно неврозу. Психическая энергия именно из-за такого замирания растекается по всевозможным направлениям, которые поначалу кажутся бессмысленными: к примеру, возникают чересчур сильные возбуждения симпатической нервной системы, отчего происходят кишечные и желудочные расстройства нервной этиологии; или возбуждается блуждающий нерв (а тем самым и сердце); или фантазиям и реминисценциям, которые сами по себе достаточно неинтересны, придается слишком большое значение (из мухи делают слона!), и они становятся навязчивыми для сознания и т. д. В таком состоянии нужен еще какой-либо мотив, сулящий прерывание болезненного равновесия. Если следовать Фрейду, сама природа бессознательно косвенно и ведет к этому посредством феномена переноса. В процессе аналитического лечения пациентка отцовский образ переносит на врача, тем самым в каком-то смысле делая его отцом, но поскольку он отцом все-таки не является, то — эквивалентом мужчины, который оказался для нее недостижимым. Так врач становится в некотором смысле отцом и возлюбленным — иными словами, объектом конфликта. Противоположности в нем объединяются, отчего он представляет собой как бы идеальное разрешение конфликта. Поэтому врач, сам того не желая, становится объектом почти непостижимой для постороннего завышенной оценки пациента, делающей его спасителем и богом. Эта метафора вовсе не так смешна, как может показаться. Действительно, быть одновременно отцом и возлюбленным — это уж слишком. Такое долго выдержать никому не под силу. Фактически по меньшей мере надо быть полубогом, чтобы все время безупречно играть эту роль; надо уметь всегда быть дающей стороной. Пациенту, находящемуся в состоянии переноса, поначалу это временное разрешение кажется идеальным. Но через какое-то время данное состояние переходит в стагнацию, что столь же плохо, как и невротический конфликт. На самом деле для настоящего разрешения конфликта еще вообще ничего не сделано. Конфликт просто-напросто перенесен. Тем не менее удачный перенос по крайней мере на время — может заставить невроз исчезнуть полностью, и потому он очень верно был признан Фрейдом исцеляющей силой первой величины, но одновременно и просто временным состоянием, которое хотя и сулит возможность излечения, но само исцелением ни в коей мере не является.

Такое, несколько детализированное, разъяснение кажется необходимым, чтобы понять приведенный мной пример: моя пациентка оказалась именно в состоянии переноса и уже достигла верхней границы, где замирание становится неприятным. Естественно, возник вопрос: что дальше? Ведь я уже превратился в ее глазах в спасителя, и сама мысль о том, что она должна от меня отказаться, разумеется, была пациентке не только весьма неприятна, но и просто ужасна. Так называемый «здравый человеческий рассудок» в подобных ситуациях обычно достает на свет божий весь свой репертуар, начиная от «тебе просто надо», «следовало», «ты же не можешь» и т. д. Поскольку здравый человеческий рассудок, к счастью, не слишком редкое и не слишком бесполезное явление (знаю, есть и пессимисты), то именно в состоянии переноса, усиленном хорошим самочувствием, какой-нибудь разумный резон может вызвать столько энтузиазма, что, приложив мощное волевое усилие, человек решается даже на болезненную жертву. Если все заканчивается удачно (а такое и вправду иногда выходит удачно), жертва приносит блаженный плод, так что бывший пациент одним прыжком оказывается практически излеченным. Обычно врач бывает настолько этому рад, что теоретические трудности объяснения этого маленького феномена остаются, как правило, без внимания.

Если же такой прыжок не получается, — а у моей пациентки он не получился, — то приходится вплотную сталкиваться с проблемой снятия переноса. Здесь «психоаналитическая» теория попадает во тьму кромешную. В таком случае кажется, что ставка делается на темную веру в судьбу: все должно как-то утрястись, например, «само пройдет, когда у пациентки закончатся деньги», как заявил мне однажды один несколько циничный коллега. Это могут быть и неумолимые требования жизни, каким-то образом делающие невозможной стагнацию переноса, заставляющие пойти на невольную жертву, иногда с более или менее полным рецидивом. (Описаний таких случаев не найти в книгах, содержащих хвалебные оды психоанализу!)

Конечно же, бывают и безнадежные случаи, когда помощь совершенно бесполезна, но есть и такие ситуации, в которых процесс не застревает на мертвой точке, когда не надо с болью и, фигурально говоря, с оторванной ногой выдираться из переноса. Как раз в случае с моей пациенткой я сказал себе, что необходимо найти приемлемый четкий путь, который даже из такого опыта выводил бы человека в полной сохранности и осознанности. Хотя у моей пациентки уже давно закончились деньги (если они у нее вообще когда-нибудь были), мне все же любопытно было узнать, какие же пути выберет природа, чтобы добиться приемлемого разрешения стагнации переноса. Поскольку я никогда не мнил о себе, будто обладаю таким здравым человеческим рассудком, который в любой запутанной ситуации точно знает что надо делать, и поскольку моя пациентка знала об этом не больше меня, я предложил ей по крайней мере отслеживать перемены, исходящие из психической сферы, которая лишена наших всезнайства и преднамеренности.

В первую очередь это оказались сновидения. Ведь они содержат в себе такие образы и мыслительные взаимосвязи, которые мы не создаем с осознанным умыслом. Они возникают спонтанно, без нашей помощи, и тем самым представляют собой непроизвольную психическую деятельность. Поэтому сновидение является, собственно, в высшей степени объективным, естественным продуктом психики, а посему от него можно ожидать по меньшей мере ссылок и намеков на некоторые основные тенденции душевного процесса. Но поскольку процесс психической жизни, как и любой жизненный процесс, представляет собой не просто каузальный ход событий, но еще и конечно ориентированный, целесообразный ход вещей, то от сновидения, которое является не чем иным, как самоотображением процесса психической жизни, можно ожидать показаний как об объективной обусловленности, так и об объективных тенденциях.

Основываясь на этих рассуждениях, мы с пациенткой подвергли ее сновидения тщательному анализу. Должен сказать, что буквальное воспроизведение всех ее сновидений завело бы нас слишком далеко. Достаточно лишь бегло передать их основной характер: в большинстве своем сновидения касались личности, т. е. их персонажами явным образом выступали сама сновидица и ее врач, причем последний редко появлялся в своем естественном облике, а преимущественно представал специфически искаженным. Его облик то обладал сверхъестественными размерами, то выступал под покровом седой старины, позже вновь обретая сходство с отцом пациентки, но при этом странно вплетаясь в природу, как в следующем сновидении: ее отец, который на самом деле был невысокого роста, стоял вместе с ней на холме среди пшеничного поля. Она была крохотной по сравнению с ним, приснившимся почти великаном. Он поднял ее с земли и взял на руки, как ребенка. Ветер вызывал волны на пшеничном поле, и в такт этим волнам он качал ее на руках.

Как в этом, так и в подобных ему сновидениях я увидел различные вещи. Прежде всего, у меня возникло впечатление, что бессознательное пациентки непоколебимо цепляется за представление, будто я — ее отец-возлюбленный, посему эта явно фатальная связка, которую нужно было развязать, всякий раз снова и демонстративно оказывалась закрепленной. Далее, нужно было иметь в виду, что бессознательное накладывает особый отпечаток на сверхчеловеческую, можно даже сказать «божественную» природу отца-возлюбленного, из-за чего связанная с переносом завышенная оценка тоже — и всякий раз заново — подчеркивалась. Поэтому я спрашивал себя: неужели пациентка все еще не распознала всю фантастичность своего переноса или же бессознательное вообще не может быть распознано, а слепо и идиотски следует за чем-то бессмысленным и невозможным? Мысль Фрейда о том, что бессознательное «умеет только желать», слепая и бесцельная первоволя Шопенгауэра, гностический демиург, тщеславно мнящий себя совершенным и слепо и жалко-ограниченно творящий несовершенное, — все это пессимистическое подозрение, падающее на сущностно негативную основу мира и души, оказалось в опасной близости от меня. В такой ситуации у меня сложилось впечатление, что на деле пациентке нельзя предложить ничего иного, кроме доброго совета: «Тебе надо было...», при этом подкрепив его, так сказать, ударом топора, навсегда отсекающим всякие фантазии.

Но еще раз основательно обдумав эти сновидения, я увидел некую иную возможность и сказал себе: нельзя отрицать того, что сновидения продолжают использовать те метафоры, которые отлично известны из наших бесед и пациентке, и мне. Сама пациентка, без сомнения, распознаёт фантастичность своего переноса. Она знает, что я представляю для нее полуобожествленного отца-возлюбленного, и, по крайней мере интеллектуально, умеет отделять этот образ от моей фактической реальности. Итак, сновидения, очевидным образом воспроизводя сознание, вычитают сознательную критику, которая с их стороны полностью игнорируется. Следовательно, они повторяют сознательные содержания, но не in toto (лат. — в целом), а упорно утверждая фантастическую точку зрения в противовес «здравому человеческому рассудку».

Естественно, я задался вопросом: чем же вызвано такое упрямство и какую оно имеет цель? То, что в нем должен быть заключен какой-нибудь конечный смысл, являлось для меня несомненным: ведь не существует по-настоящему жизненных явлений, которые не имеют какой-то осмысленной цели, которые, иначе говоря, становятся объяснимыми, если понимать их как простые пережитки определенных предшествующих фактов. Но энергия переноса оказалась столь сильной, что производила впечатление прямо-таки жизненного порыва. Тут мы подходим ко второй части вопроса: что же является целью таких фантазий? Внимательно рассмотрев и проанализировав сновидения, особенно то, которое я привел дословно, можно установить явную тенденцию, а именно: если вопреки сознательной критике, способной все сводить к человеческим манерам, наделять личность врача атрибутами сверхчеловека — исполинский, древний как мир, превосходящий отца, проносящийся, словно вихрь над землей, — несомненно он станет каким-либо богом! Впрочем, возможно, в самом конце все обернется противоположностью: бессознательное попытается сотворить из личности врача бога, в известной степени высвободив восприятие последнего из-под покровов личности, так что, следовательно, перенос на личность врача оказывается ошибкой, присущей сознанию, глупой выходкой «здравого человеческого рассудка». Может быть, напор бессознательного лишь внешне направлен на эту личность, а в более глубинном смысле — на бога? Может ли жажда бога быть страстью, исходящей из ничем не обусловленной темнейшей природы инстинкта, возможно, более глубоной и сильной, чем любовь к человеческой личности, или же самым высоким и подлинным смыслом этой нецелесообразной любви, которую называют переносом? А может быть, образцом настоящей «любви божьей», которая исчезла из сознания после XV века?

Вряд ли стоит подвергать сомнению реальность страстной тоски по человеческой личности. Но тот факт, что во время приема, олицетворяемого прозаической фигурой врача, на поверхность выплывает, очевидно, давно канувший в прошлое образец религиозной психологии — средневековый, так сказать, курьез, — и притом совершенно непосредственно, как живая реальность, этот факт поначалу кажется, пожалуй, слишком фантастическим, чтобы можно было принять его всерьез.

Подлинная научная установка должна быть беспредпосылочной. Единственным критерием значимости гипотезы является наличие у нее эвристической, или объяснительной, ценности, и еще вопрос, можно ли рассматривать представленные выше возможности как значимую гипотезу. Априори нет никакой причины считать невозможным, будто бессознательные тенденции имеют целью нечто лежащее по ту сторону человеческой личности, — с равным успехом можно предположить, что бессознательное умеет «только желать». Только опыт может рассудить, какая из гипотез наиболее подходит.

Моей пациентке, настроенной весьма критически, эта новая гипотеза показалась не совсем ясной, ибо прежняя концепция — что я как отец-возлюбленный представляю собой идеальное разрешение конфликта — была для ее чувства гораздо более притягательной. Несмотря на это, интеллект молодой женщины был достаточно развит, чтобы понимать теоретическую возможность такой гипотезы. Между тем сновидения пациентки продолжали все более интенсивно и своеобразно препарировать личность врача. В связи с этим случилось нечто, что поначалу вызвало удивление только у меня, — можно сказать, скрытое расширение ее переноса. Отношение к врачу как другу стало заметно более глубоким, хотя в сознании она все еще держалась за свой перенос. И когда по моей инициативе настало время расставания, это было не катастрофой, а совершенно осмысленным прощанием. Обладая привилегией быть единственным зрителем процесса развязки, я мог видеть, как сверхличностная точка наводки — не могу назвать это иначе — породила ведущую функцию и шаг за шагом перекачивала в себя все сверхоценки, бывшие до сих пор личностными, с этим притоком энергии приобретая влияние на сопротивляющееся сознание. Причем сознание пациентки замечало во всем этом не слишком много. Посему мне стало ясно, что эти сновидения были не просто фантазиями, а самопредставлениями бессознательных процессов, дававших психике пациентки возможность медленно перерастать нецелесообразность ее личной привязанности {8}.

Указанное изменение произошло, как видим, благодаря тому, что бессознательно развилась сверхличностная точка наводки — в определенной мере виртуальная цель, символически выразившаяся в форме, которую, пожалуй, нельзя назвать иначе, как созерцание бога. Сновидения, так сказать, исказили человеческий образ врача до сверхчеловеческих размеров, до исполинского, древнего, как мир, отца, который к тому же является еще и ветром, отца, в чьих надежных руках сновидица покоится словно грудной младенец. Если осознанное представление пациентки о боге как первопричине считать ответственным за образ бога в сновидениях, то снова надо было бы подчеркнуть свойственный последним искажающий характер. В религиозном отношении пациентка (а она воспитана по-христиански) настроена критически и агностически, и ее идея возможного божественного существа давно разрослась до сферы полной абстракции. Зато образ бога в сновидениях соответствует архаичному представлению о природном демоне, может быть, о каком-нибудь Вотане. Θεòς τò πνευμα — «Бог есть Дух», а если снизить до первичной формы, то πνευμα, означает «ветер»: Бог есть ветер, более сильный и великий, чем человек, и невидимое существо дыхания. Примерно так же, как в еврейском, в арабском языке слово рух обозначает дыхание и дух {9}. Сновидения развивают из личностной формы архаический образ бога, совершенно от личный от осознанного понятия. Можно было бы возразить, что речь идет просто о реминисценции из детства, так сказать, инфантильном образе. Я был бы не против такого предположения ведись речь о старце на золотом троне в небесах. Но речь идет как раз не о сентиментальности такого рода, а о первобытном воззрении, которое может соответствовать лишь архаической концепции духа. Подобные первобытные воззрения, немало примеров которых приведено в моей книге о превращениях и символах либидо, побуждают к тому, чтобы провести подразделение бессознательных процессов, имеющее иной характер, чем различение «предсознательного» и «бессознательного», или «subconscious» и «unconscious». Здесь не стоит более широко дискутировать о правомочности таких подразделений. Они имеют свою определенную ценность и, пожалуй, достойны того, чтобы развивать их в качестве гипотез. То подразделение, которое меня заставил сделать опыт, претендует лишь на ценность более широкой точки зрения. Из всего выше сказанного следует, что в бессознательном мы должны в определенной степени выделять слой, который можно обозначить как личное бессознательное. Содержащиеся в этом слое материалы обладают личностной природой, поскольку характеризуются отчасти как приобретения индивидуального существования, а отчасти — как психологические факторы, которые с таким же успехом могли бы быть осознанными. Хотя, с одной стороны, понятно, что несовместимые психологические содержания подлежат вытеснению друг другом и потому бессознательны, но, с другой стороны, у вытесненных содержаний тоже имеется возможность быть осознанными, и они должны быть осознаны, если уж узнаны. Мы узнаём эти материалы как личностные содержания благодаря тому, что можем проследить их влияния, частичное присутствие или возникновение в нашем личном прошлом. Это интегрирующие составные части личности, которые входят в ее имущественную опись и отсутствие которых в сознании означает определенную неполноценность, и притом не ту неполноценность, которая имеет психологический характер органического увечья или врожденного дефекта, а скорее характер лакуны, которую подавленная нравственная неприязнь стремится восполнить. Воспринимаемая нравственно неполноценность всегда указывает на то, что выпавший фрагмент является чем-то таким, что, собственно говоря, в соответствии с чувством не должно бы выпадать или, иными словами, что можно осознать, употребив для этого необходимые усилия. Чувство нравственной неполноценности возникает при этом вовсе не из столкновения со всеобщим в известном смысле произвольным моральным законом, а из конфликта с собственной самостью, исходя из чувства душевного равновесия требующей восполнения дефицита. Где бы ни возникло это чувство неполноценности, оно указывает еще и на то, что здесь наличествует не только побуждение к ассимиляции бессознательного фрагмента, но и возможность такой ассимиляции. В конечном счете это нравственные качества человека, вынуждающие его — то ли через познание необходимости, то ли косвенно, через мучительный невроз — ассимилировать свою бессознательную самость и вести себя осознанно. Тот, кто движется вперед по пути реализации своей бессознательной самости, в силу необходимости переводит содержание личного бессознательного в сознание, благодаря чему объем личности расширяется. Сразу же хочу добавить, что в первую очередь этим «расширением» затрагивается нравственное сознание, самопознание, так как содержания бессознательного, освобожденные анализом и переведенные в сознание, это, как правило, поначалу неприятные и потому вытесненные содержания, под которыми следует понимать желания, воспоминания, предрасположенности, планы и т. д. Это содержания, которые аналогично, хотя и в более ограниченной степени, выдает, к примеру, правдивая генеральная исповедь. Дальнейшее выясняется, как правило, с помощью анализа сновидений. Часто весьма интересно наблюдать, как сновидения — фрагмент за фрагментом, с тончайшим чутьем — выносят наружу самые важные пункты. Весь материал, присовокупленный к сознанию, в итоге дает существенное расширение горизонта, углубленное самопознание, о котором имеет смысл предположить, что оно, как ничто другое, пригодно для привития человеку чувства меры и гуманизации его. Но и самопознание, в действенности которого все мудрецы видели самое лучшее, по-разному воздействует на различные характеры. В этом можно убедиться на поучительном опыте практического анализа. Но об этом речь пойдет во второй главе.

Как показывает мой пример с архаичным представлением о боге, бессознательное, вероятно, содержит в себе еще и другие материи, не только личностные приобретения и принадлежности. Моя пациентка была совершенно бессознательна в отношении происхождения «духа» от «ветра» или их параллелизма. Это содержание ею никогда не мыслилось, и ее никогда этому не учили. Критическое место в Новом Завете τò πνευμα πνει óπου τελει (греч. — ветер дует, где хочет) {10} было, ей недоступно, так как она не читает по-гречески. Если бы это действительно было личностное приобретение, речь могла бы идти о так называемой криптомнезии {11}, т. е. о бессознательном припоминамии мысли, которую сновидица когда-то где-то уже прочла. Против такой возможности в данном конкретном случае я ничего не могу возразить, но знаю довольно много других случаев, большое количество которых я привел в уже упомянутой книге, когда даже криптомнезию можно суверенностью исключить. А если все же в этом случае — что мне, однако, кажется маловероятным — речь должна идти о криптомнезии, то ведь надо бы еще объяснить, каким было существовавшее прежде положение вещей, благодаря которому именно этот образ закрепился в памяти, а позднее снова был, по терминологии Земона, «экфорирован» (греч. — вынесен, унесен). Во всяком случае — с криптомнезией или без нее — речь идет о подлинном первобытном образе бога, выраставшем в бессознательном современного человека и проявлявшем там активное воздействие, поразмышлять над которым можно было бы рекомендовать в религиозно-психологическом контексте. В этом образе я не смог бы назвать что-либо «личностным»: это полностью коллективный образ, этническое бытие которого нам давно известно. Такой исторический и по все местно распространенный образ вновь становится актуальным благодаря естественной психической функции, что неудивительно, поскольку моя пациентка появилась на свет с человеческим мозгом, который и сегодня, вероятно, функционирует так же, как у древних германцев. Речь идет о вновь ожившем архетипе, как я обозначил эти праобразы в другом месте {12}. Это свойственный сновидению первобытный, основанный на аналогии образ мышления, который восстанавливает древние обрвзы. Речь идет не о наследственных представлениях, а о наследственных предрасположенностях. Поэтому упрек в «мистической фантастике», выдвинутый против моего воззрения, бьет мимо цели.

Итак, принимая во внимание такие факты, мы, видимо, должны признать, что бессознательное содержит в себе не только личностное, но и неличностное, коллективное в форме наследственных категорий {13}, или архетипов. Поэтому я и выдвинул гипотезу, что бессознательное в своих самых глубинных слоях некоторым образом имеет частично ожившие коллективные содержания. Вот почему я говорю о коллективном бессознательном.

К.Г.Юнг, «Отношения между «Я» и бессознательным». Очерки по аналитический психологии. — Мн.: Харвест, 2003

© Харвест, 2003

{7} Впервые это сочинение было напечатано под названием: La Structure de l'Inconsdent в Archives de Psychologie. Предлагаемый труд — существенно дополненный и сильно измененный вариант первоначального текста, никогда не выходивший на немецком языке и публикуемый сейчас впервые в Ges. Werke, Bd. 7.

{8} См.: Transzendente Funktion, in: Psychologische Typen, 1950. Ges. Werke, Bd. 6. Paragr. 908.

{9} Подробные сведения см. в: Wandlungen and Symbole der Libido, 1912. Neuauflage: Symbole der Wandlung, 1952. Ges. Werke, Bd. 5.

{10} Такой перевод фразы с греческого аналогичен переводу Библии на немецкий. Канонический же перевод на русский язык звучит следующим образом: «Дух дышит, где хочет» (Иоанн. 3; 8).

{11} См. Flournoy. Des Indes rla Planéte Mars. Étude sur un cas de somnambulisme avec glossoialie. 1900; Jung. Zur Psychologie und Pathologie sogenannter occutier Phänomene, 1902, 110 f. Ges. Werke, Bd. 1.Paragr. 138 f.

{12} См. Psychologische Туpen. 1950. Ges. Werke, Bd. 6.

{13} Hubert et M. Mauss, Métanges d'Histoire des Religions, 1909, p. XIX.