Часть 1. D. Индивидум в коллективной психике: попытки высвобождения

Регрессивное восстановление персоны

Гибель сознательной установки — дело весьма серьезное. Это всегда крушение мира в миниатюре, в итоге которого все снова ввергается в первоначальный хаос. Человек чувствует себя брошенным на произвол судьбы, потерявшим курс кораблем без руля и без ветрил, отданным на волю стихий. Так, по крайней мере, ему кажется. В действительности же происходит возвращение в коллективное бессознательное, и последнее отныне берет руководство на себя. Можно было бы привести множество примеров таких случаев, когда в критический момент с безусловной убедительной силой возникает «спасительная» мысль, видение, «внутренний голос», дающие жизни новое направление. Пожалуй, можно было бы припомнить столько же случаев, когда это крушение означает разрушительную для жизни катастрофу, ибо в такие моменты прочно вселяются болезненные убеждения или, что не менее скверно, вообще гибнут идеалы. В первом случае возникает психическая странность, или психоз, во втором — состояние дезориентированности и деморализации. Но если бессознательные содержания достигают сознания и наполняют его своей зловещей убедительной силой, то возникает вопрос: как будет реагировать на это индивид — попадет ли он в плен к этим содержаниям, просто уверует в них или сочтет их неприемлемыми? (Я здесь не рассматриваю идеальный случай — критическое понимание.) Первый случай будет означать паранойю или шизофрению, второй явит нам пророчествующего чудака или инфантильного человека, который, тем не менее, исключен из человеческого культурного сообщества. Третий случай означает регрессивное восстановление персоны. Эта формулировка звучит несколько технически, и читатель, пожалуй, вправе предположить, что речь идет о сложной психической реакции, которая наблюдается в ходе аналитического лечения. Но было бы заблуждением думать, будто этот случай встречается только в аналитической практике. Такой процесс так же хорошо, а нередко даже намного лучше, чем непосредственно в медицинской практике, можно наблюдать и в других жизненных ситуациях — везде, где разрушительно вмешивается жестокая судьба, превратности которой испытал на себе, наверное, каждый. Чаще всего это раны, которые излечиваются и не оставляют увечий. Но здесь речь идет о разрушительных переживаниях, которые могут полностью сломить или, по крайней мере, надолго сделать человека больным. Возьмем для примера бизнесмена, который чересчур сильно рискнул и в результате оказался банкротом. Если это удручающее переживание не лишит его мужества и он будет держаться стойко и отважно, то, возможно, произойдет целительное смягчение и его душевная рана заживет без серьезных последствий. Но если он по этой причине надломится, откажется от всякого дальнейшего риска и будет пытаться «заштопать» свою социальную репутацию в рамках намного более ограниченной личности, с ментальностью запуганного ребенка исполняя второсортную работу на неприметной должности, которая гораздо ниже уровня его способностей, то он, выражаясь технически, восстанавливает свою персону регрессивным путем. Перенеся потрясение, он сполз на более раннюю ступень развития своей личности, съежился и принял такой вид, будто все еще находится накануне критического переживания, но совершенно не способен даже просто подумать о возможности вновь пойти на какой-либо риск. Не исключено, что раньше он хотел большего, чем мог добиться, теперь же не отваживается даже на то, что ему, собственно говоря, по силам.

Такие переживания свойственны личностям во всех сферах жизни и принимают всевозможные формы, а потому аналитическая практика — не исключение. Здесь тоже речь идет о расширении личности, о риске внешнего и внутреннего характера. Пример нашей студентки-философа показывает, в чем состоит критическое переживание в ходе лечения: это перенос. Я уже касался того, что пациент может бессознательно проскользнуть мимо подводного рифа переноса; в данном случае последний не станет переживанием и ничего существенного не произойдет. Конечно, врач может подобрать себе таких пациентов из соображений элементарного удобства. Но если пациенты интеллигентны, то они открывают существование этой проблемы вполне самостоятельно. В приведенном выше примере мы видели, что врач превозносился пациенткой до степени отца-возлюбленного, следовательно, он рисковал быть затопленным половодьем притязаний, поэтому вынужден искать пути и средства, как отразить эту атаку, чтобы, с одной стороны, не оказаться втянутым в водоворот, а с другой — чтобы не пострадал пациент. Ведь насильственное прерывание переноса может провоцировать сильные рецидивы или что-нибудь еще хуже, поэтому к этой проблеме и нужно подходить как можно более тактично и осторожно. Другой возможностью является надежда на то, что «со временем» «безумие» пройдет само собой. Со временем, конечно, все как будто и проходит, но такой период может длиться весьма долго, а затруднение рискует стать невыносимым для обеих сторон, так что от вспомогательного фактора «время» в таком случае лучше сразу же отказаться.

Гораздо более эффективным инструментом для «подавления» переноса на первый взгляд является фрейдовская теория неврозов, которая объясняет зависимость пациента как инфантильно-сексуальное притязание, занимающее место разумного отношения к сексуальности. Такого же рода преимущество предоставляет и теория Адлера {20}, объясняющая перенос как инфантильное намерение овладеть властью и как «тенденцию безопасности». Обе теории так хорошо применимы к невротической ментальности, что любой случай невроза можно объяснить одновременно обеими {21}. Собственно говоря, этот весьма примечательный факт, подтвержденный любым непредвзятым человеком, может основываться лишь на том обстоятельстве, что «инфантильная эротика» Фрейда и «тенденция власти» Адлера представляют одно и то же, несмотря на дискуссии между этими школами. Это просто фрагмент непокоренной и, главное, не поддающейся покорению изначальной природы инстинкта, которая проявляется в феномене переноса. Архаические формы фантазии, постепенно достигающие поверхности сознания, являются не чем иным, как другим доказательством того же факта.

С помощью обеих теорий можно попытаться показать пациенту, как инфантильны, как невозможны и как абсурдны его притязания, и в конце концов он даже может прийти в себя. Моя пациентка, однако, была не единственной, кто так не поступил. Конечно, врач с помощью своих теорий может сохранить лицо и с большим или меньшим человеколюбием выпутаться из мучительной ситуации. В самом деле, есть пациенты, для которых большие издержки неоправданны (или кажется, что неоправданны), но есть случаи, когда использование такого метода равносильно бессмысленному нанесению вреда душе пациента. В случае с моей студенткой я смутно ощущал нечто в этом роде и потому отказался от своих рассудочных попыток для того, чтобы — хотя и с плохо скрываемым недоверием — дать природе возможность самой исправить собственное, как мне казалось, безумие. Выше я уже упомянул, что узнал на этот счет нечто чрезвычайно важное, а именно: существует бессознательная саморегуляция. Бессознательное может не только «желать», но и потом отказываться от своих собственных желаний. Это знание, необычайно важное для цельности личности, останется недоступным для того, кто упрямо придерживается мнения, будто речь идет только об инфантилизме. Он повернет обратно на пороге этого знания и скажет себе: «Конечно, все было безумием. Я душевнобольной фантазер, и мне лучше всего отказаться или уничтожить бессознательное и все с ним связанное». Вместо смысла в том, чего он так жаждал, он увидит лишь бессмыслицу. Он поймет, что его желание было абсурдным; он научится терпимости к себе и покорности. Что ему делать? Он вернется к тому состоянию, которое было до конфликта, и в меру возможности регрессивно соберет свою «рассыпанную» персону, за исключением всех надежд и ожиданий, которые некогда расцвели в попытке переноса. В конечном итоге он станет более мелким, ограниченным и более рационалистичным, чем прежде. Нельзя сказать, чтобы такой исход для всех людей уже тем самым был несчастьем: слишком много таких, кто из-за своей заведомой непригодности в условиях рационалистической системы растет лучше, чем на свободе. Последняя относится к наиболее трудным решениям. Благополучно перенесший такой исход может сказать себе вместе с Фаустом:

Такое решение проблемы было бы счастливым, удайся человеку и впрямь отделаться от бессознательного до такой степени, чтобы полностью отвести от себя эту энергию. Но опыт показывает, что эту энергию можно отвести от бессознательного лишь отчасти, так как оно действует постоянно, содержа в себе либидо и даже являясь его источником, из которого к нам поступают психические содержания. Поэтому не надо обманываться верой в то, что с помощью какой-то, так сказать, магической теории или метода можно окончательно отнять у бессознательного либидо и тем самым в известной мере его выключить. Можно некоторое время предаваться этой иллюзии, чтобы однажды все-таки согласиться с Фаустом:

Никто не способен по своему желанию отнять у бессознательного его действенную силу. В лучшем случае это будет лишь самообман.

Есть лишь одно, что может эффективно противостоять бессознательному, это безусловная внешняя нужда. (Тот, кто знает о бессознательном несколько больше, даже за внешней нуждой разглядит все тот же лик, прежде смотревший на него изнутри.) Внутренняя нужда может преобразоваться во внешнюю, и пока существует настоящая, а не мнимая, внешняя нужда, до проблем душевнобольных обычно и дела нет. Поэтому Мефистофель и дает совет Фаусту, которому противна «тарабарская чушь» ведьмы и который считает: «Нет средства мне вернуть покой».

Само собой понятно: создать видимость «простой жизни» невозможно, и потому таким подражательством никогда не купить себе беспроблемность бедной жизни, предоставленной судьбе. К такой жизни будет принужден не тот, кто ощущает в себе возможность, а тот, кто — по своей природе — ощущает в себе ее необходимость, и он просто-напросто пройдет мимо поднятой здесь проблемы, заметить которую у него не хватит ума. Но если он сможет заметить фаустовскую проблему, то выход в «простую жизнь» для него после этого будет закрыт. Разумеется, никто ему не мешает поселиться в деревенской лачуге, обрабатывать огороди питаться репой. Но его душа посмеется над этим обманом. Целительную силу имеет лишь то, чем кто-то является в реальности.

Регрессивное восстановление персоны может стать фактом лишь тогда, когда причиной кризисного провала жизни какого-либо индивидуума становится его собственная «раздутость». С «уменьшением» своей личности он возвращается к той мере, которую в состоянии исчерпать. Но в любом другом случае покорность, безропотное смирение и самоуничижение означают отступление, которое может длительный период поддерживаться только невротическим заболеванием. С позиции сознания больного его состояние выглядит во всяком случае не как отступление, а скорее как невозможность взять проблему с боем. Как правило, он остается в одиночестве, и в нашей современной культуре ничто не приходит ему на помощь, даже психология предлагает ему прежде всего чисто редуктивные концепции, при этом неизбежно подчеркивая архаический инфантильный характер этих переходных состояний и тем самым делая их неприемлемыми для индивидуума. Ему непонятно, что и медицинская теория также служит лишь тому, чтобы сам врач мог более или менее элегантно вытащить свою голову из петли. Эти редуктивные теории объясняют сущность невроза столь превосходно потому, что сами обслуживают врача.

Идентификация с коллективной психикой

Вторая возможность — идентификация с коллективной психикой, что равнозначно приятию инфляции, но уже возвышенной до уровня системы. Это означает, что человек становится счастливым обладателем никем до него не открытой великой истины, того окончательного знания, которое является благом для всех народов. Такая установка совсем необязательно напрямую связана с манией величия, а является манией величия в определенной смягченной форме реформаторства, пророчества и мученичества. Слабые духом, обладающие, как это часто бывает, большим честолюбием, тщеславием и необычайной наивностью, подвергаются не меньшей опасности поддаться этому искушению. Открытый доступ к коллективной психике означает для индивида обновление жизни — неважно, как оно ощущается, — то ли как приятное, то ли наоборот. За это обновление хочется держаться покрепче: одному — потому что благодаря этому усиливается его жизнеощущение, другому — из-за того, что его познанию открывается перспектива обильного прироста, а еще кому-то — потому что он нашел ключ к изменению своей жизни. Поэтому все не желающие избавиться от великих ценностей, скрытых в коллективной психике, будут стремиться каким-либо образом присоединить вновь приобретенную сферу к праосновам жизни {22}. Ближайшим путем к этому представляется идентификация, ибо растворение персоны в коллективной психике форменным образом призывает соединиться с этой бездной и бесследно кануть в ней. Эта сторона мистики присуща любому развитому человеку (также как для любого является врожденным «страстное влечение к матери») как взгляд назад, к источнику, из которого каждый когда-то вышел.

Несколько ранее я подробно объяснил, что в этом регрессивном страстном стремлении, которое Фрейд, как известно, рассматривал в качестве «инфантильного закрепления» или «стремления к инцесту», заключены особая ценность и особая необходимость, выраженные, например, в мифах, когда самый сильный и лучший представитель народа, т. е. герой, следуя за регрессивным страстным стремлением, умышленно подвергает себя опасности быть проглоченным чудовищем материнской праосновы. Но он герой лишь потому, что не дает поглотить себя, а побеждает чудовище, и притом не один раз, а многократно. Только победа над коллективной психикой и выявляет истинную ценность — овладение сокровищем, чудо-оружием, магическим средством защиты или еще чем-либо, что миф считает достойными достижения благами. Поэтому тот, кто идентифицирует себя с коллективной психикой, т. е., выражаясь языком мифа, кто позволяет чудовищу проглотить себя и таким образом растворяется в нем, тот хотя и находится возле клада, который охраняет дракон, но отнюдь не по своей воле и к своему собственному огромному ущербу.

Пожалуй, никто из отдающих себе отчет в смехотворности такой идентификации не найдет в себе мужества возвести ее в принцип. Самое опасное, однако, состоит здесь в том, что у очень многих необходимый юмор или отсутствует, или отказывает как раз в этом месте: они одержимы пафосом, своего рода беременны значением, что мешает всякой эффективной самокритике. Не буду совершенно отрицать, что встречаются настоящие пророки, но осторожности ради предпочел бы сначала подвергнуть сомнению каждый отдельный случай, так как это слишком ненадежно — не задумываясь, решиться признать, что мы видим настоящего пророка. Любой настоящий пророк прежде всего энергично защищается от бессознательного навязывания ему этой роли. Поэтому если пророк появляется как по мановению волшебной палочки, невольно начинаешь подозревать утрату психического равновесия.

Но наряду с возможностью стать пророком заманчиво еще одно, более тонкое и якобы легитимное удовольствие — стать учеником пророка. Для подавляющего большинства это прямо-таки идеальная техника, имеющая для них несомненные выгоды: «odium dignitatis» (лат. — невыносимость достоинства), т. е. взятые пророком сверхчеловеческие обязательства, превращается в тем более сладкий «otium indignitatis» (лат. — покой недостойности), недостойности кого-либо: такой ученик скромно сидит у ног «учителя», не отягощая себя собственными мыслями. Духовная косность становится добродетелью, и можно греться в лучах славы по крайней мере полубожественного существа. Архаизм и инфантилизм бессознательной фантазии полностью питаются причитающимся им безо всяких издержек со своей стороны, ибо вся ответственность ложится на «учителя». Возведя его в ранг божества, такой человек и сам возвышается, якобы не замечая этого. Кроме того, он ведь владеет великой истиной, открытой хоть и не им самим, но по крайней мере полученной из собственных рук «учителя». Естественно, такие ученики постоянно объединяются, но не из любви, а из постоянного интереса, который заключается в том, чтобы, добиваясь коллективного согласия, без особых усилий укрепляться в собственной убежденности.

Пожалуй, теперь эта идентификация с коллективной психикой значительно более достойна рекомендации: честь быть пророком имеет кто-то другой, и поэтому он несет опасную ответственность. А сам ты, хотя и являешься всего лишь учеником, но ведь вместе с тем и сораспорядителем великого клада, найденного учителем. Ты в полной мере ощущаешь достоинство и бремя такой службы и считаешь высочайшим долгом и нравственной необходимостью поносить всех инакомыслящих, вербовать сторонников и вообще нести человечеству свет — все точно так же, как если бы сам был пророком. И как раз те, кто скрылся за маской мнимо скромной персоны, те, кто «раздулся» посредством идентификации с коллективной психикой, внезапно всплывают на образной поверхности мира: если пророк представляет собой праобраз коллективной психики, то и ученик пророка — тоже праобраз.

В обоих случаях инфляция возникает благодаря коллективному бессознательному и наносит вред самостоятельности индивида. Но так как отнюдь не все индивиды могут быть самостоятельными, то воображаемое ученичество, пожалуй, самое лучшее, что они могут сделать. Тогда наслаждение от связанной с этим инфляции воспринимается хотя бы как малое возмещение за утрату духовной свободы. Но нельзя не считаться и с тем, что жизнь настоящего или воображаемого пророка полна страданий, разочарований и лишений, поэтому сонм восхваляющих его учеников имеет лишь ценность компенсации. По-человечески все это так понятно, что было бы почти удивительно, если бы некое предназначение когда-нибудь все же вывело за эти пределы.

К.Г.Юнг, «Отношения между «Я» и бессознательным». Очерки по аналитический психологии. — Мн.: Харвест, 2003

© Харвест, 2003

{20} Adler. Über den nervösen Charakter. Wiesbaden, 1912.

{21} См. пример такого случая в: Über die Psychologie des Unbewußten, Paragr. 44 ff.

{22} Здесь хотелось бы напомнить об интересном замечании Канта, который в своих Vorlesungen über Psychologie (Leipzig, 1889) указывает на «находящееся за сферой темных представлений сокровище, глубокую бездну человеческих знаний, недостижимую для нас». Это сокровище, как я детально разобрал в своей книге Wandlungen und Symbole der Libido (Neuauflage: Symbole der Wandlung, 1952. Ges. Werke, Bd. 5), является суммой изначальных образов, в которые вложено либидо или, лучше сказать, которые представляют собой самоизображение либидо.