Часть 2. А. Функция бессознательного

Существуют некое предназначение и некая возможность выйти за рамки тех ступеней, о которых шла речь в первой части. Это путь индивидуации. Индивидуация состоит в том, чтобы стать отдельным существом и, поскольку под индивидуальностью мы понимаем нашу глубочайшую, последнюю и несравнимую уникальность, то — стать собственной самостью. Поэтому понятие «индивидуация» можно было бы перевести и как «самостановление» (Verselbstung) или как «самоосуществление».

Направления развития, которые рассматривались в предыдущих главах, это, в сущности, разложение самости (Entselbstung), т. е. самоотказ в пользу внешней роли или воображаемого значения. В первом случае самость отступает на задний план по сравнению с социальным признанием, в последнем — по сравнению с аутосуггестивным значением праобраза. Стало быть, в обоих случаях преобладает коллективное. Самоотказ в пользу коллективного соответствует социальному идеалу. Он даже считается социальным долгом и добродетелью, хотя вполне может стать и предметом эгоистического злоупотребления. Эгоистов называют себялюбцами, что, естественно, не имеет ничего общего с тем значением понятия «самость», в каком я его здесь употребляю. Зато самоосуществление кажется прямо противоположным самоотказу. Такая ошибка является распространенной из-за недостаточного различения индивидуализма и индивидуации. Так, индивидуализм есть преднамеренное выпячивание и подчеркивание мнимого своеобразия в противовес уважению и обязательствам по отношению к коллективу. Индивидуация же означает как раз более совершенное исполнение человеком своих коллективных предназначений: ведь достаточный учет своеобразия индивида оставляет надежду на лучший социальный эффект, чем пренебрежение или даже подавление этого своеобразия. Своеобразие индивида ни в коем разе нельзя понимать как необычность его субстанции или компонентов, а скорее всего как своеобразное соотношение или различие в степени развития функций и способностей, которые сами по себе универсальны. Каждое человеческое лицо имеет нос, два глаза и т. д., но эти универсальные детали отличаются друг от друга, что придает людям индивидуальное своеобразие. Поэтому индивидуация может означать лишь процесс психологического развития, осуществляющего заложенные в личности индивидуальные задатки, иначе говоря, делающего человека тем определенным отдельным существом, каким он и является. Вместе с тем он не становится «себялюбивым» в расхожем смысле, а просто реализует свое своеобразие, что, как уже сказано, так далеко от эгоизма или индивидуализма, как небо от земли.

Поскольку же человеческий индивидуум как живое единство собран из чисто универсальных составляющих, он целиком и полностью коллективен и потому не находится ни в какой противоположности коллективному. Индивидуалистическое выпячивание своеобразия, следовательно, противоречит этому основному свойству живого существа. Индивидуация же добивается именно живого взаимодействия всех факторов. Но поскольку сами по себе эти универсальные факторы всегда проявляются лишь в индивидуальной форме, то их полное осознание порождает индивидуальное же действие, не превзойденное ничем иным, и менее всего индивидуализмом.

Целью индивидуации, таким образом, является не что иное, как освобождение самости от лживых покровов персоны, с одной стороны, и от суггестивной власти бессознательных образов — с другой. Из всего сказанного с достаточной ясностью вытекает, что такое персона в психологическом смысле. Что же касается другой стороны, т. е. воздействия коллективного бессознательного, то здесь мы вынуждены продвигаться в темном мире глубин, понять который значительно труднее, чем психологию персоны, доступную практически любому. Каждый знает, что такое «принять официальный вид», «играть общественную роль» и т.д., — это когда с помощью персоны хотят представляться тем или иным или любят скрываться под маской, а то и воздвигают определенную персону в качестве крепостной стены для себя. Следовательно, проблема персоны не должна быть трудной для понимания. Другое дело — общедоступно изобразить те тонкие внутренние процессы, которые с суггестивной силой вторгаются в сознание. Картину подобных воздействий можно составить, пожалуй, с помощью примеров душевных болезней, творческих вдохновений и религиозных обращений. Хотя во многих подобных случаях налицо влияние внешних факторов, которые либо прямо обусловливают, либо, по крайней мере, инициируют это изменение, все же не всегда бывает так, что внешний фактор дает удовлетворительную основу для объяснения того, что вызвало изменение личности. Мы, скорее, должны признать тот факт, что изменение личности может возникать из субъективных внутренних причин, мнений и убеждений, причем внешние побуждения либо не играют никакой роли, либо играют, но весьма второстепенную. При патологических изменениях личности это чаще всего является правилом. Случаи психозов, представляющие собой ясную и простую реакцию на подавляющее внешнее событие, следует отнести к исключениям, поэтому-то для психиатрии наследственные или приобретенные патологические предрасположенности являются важным этиологическим фактором. Пожалуй, это же относится к большинству случаев творческого наития: ведь вряд ли имеет смысл признавать чисто каузальную связь между упавшим яблоком и теорией тяготения Ньютона. Точно так же все религиозные обращения, которые невозможно отнести непосредственно на счет суггестии и заразительного примера, вероятно, имеют основу в собственных внутренних процессах, достигающих апогея в изменении личности. Эти процессы, как правило, характеризуются тем, что поначалу являются подпороговыми, т. е. бессознательными, и достигают сознания лишь постепенно. Момент вторжения, разумеется, может быть ошеломляюще внезапным. Это происходит из-за того, что сознание мгновенно заполняется крайне чужеродными и как будто неожиданными содержаниями. Такое впечатление может сложиться у неспециалистов и у самого человека, затронутого этим процессом, но для профессионала таких неожиданностей быть не может. Ведь в действительности это вторжение готовится, как правило, годами, а часто и добрую половину жизни, и уже в детские годы можно обнаружить немало примечательного, что — нередко более или менее символически — указывает на будущие патологии в развитии. Я вспоминаю, например, одного душевнобольного, который отказывался от еды и создавал неимоверные трудности при искусственном кормлении через носовой зонд. Понадобилось даже применить наркоз, чтобы можно было ввести зонд. Больной же умел своеобразным способом «проглатывать язык», т. е. втягивать его в глотку, что для меня тогда было совершенно новым и непостижимым явлением. В момент его просветления я узнал следующее: еще юношей он частенько обдумывал, как можно покончить с собой, чтобы никто не смог этому помешать. Сначала он пытался остановить дыхание, пока не понял, что в полубессознательном состоянии все равно начинает дышать. Тогда он отказался от этого способа и подумал, что, возможно, замысел сможет осуществиться, если не принимать пищу. Он долго довольствовался этой фантазией, пока не обнаружил, что питание ему можно вливать через носоглотку, поэтому он стал размышлять над тем, как перекрыть и этот путь, и пришел к идее о том, чтобы отжимать язык назад. Поначалу это не получалось, поэтому он начал регулярно упражняться и вскоре научился проглатывать язык примерно так, как это иногда непредумышленно происходит под наркозом, в результате полного, искусственно вызванного расслабления мускулатуры основания языка.

Таким странным способом юноша подготовил себя к предстоящему психозу. После второго припадка он стал неизлечимым Душевнобольным. Этот пример лучше многих других показывает, что запоздавшее, якобы внезапное вторжение чуждых содержании на самом деле было вовсе не внезапным, а скорее оказалось результатом многолетнего бессознательного развития.

Рассмотрим еще один важный вопрос: что представляют собой бессознательные процессы и каковы их свойства? Пока они бессознательны, о них, понятно, нельзя сказать ничего. Но при случае они заявляют о себе — отчасти через симптомы, отчасти через поступки, мнения, аффекты, фантазии и сновидения. Используя материалы наблюдений над этими проявлениями, мы можем сделать косвенные выводы о соответствующих месте и свойствах бессознательных процессов и направлений развития. Но при этом, разумеется, не следует поддаваться иллюзии, будто действительная природа бессознательных процессов уже познана. Нам никогда не удастся продвинуться дальше некой условной аналогии.

«В глубины природы не проникнет сотворенный дух», это касается и проникновения в бессознательное. Но мы знаем, что бессознательное никогда не остается в покое. Очевидно, что оно всегда в действии; даже когда мы спим, все равно видим сны. Хотя многие люди утверждают, что, как правило, спят без сновидений, высока степень вероятности, что они просто не помнят их. Мало того, бросается в глаза тот факт, что люди, разговаривающие во сне, чаще всего либо не помнят сновидение, в котором они разговаривали, либо вообще не уверены, что видели какой-то сон. Конечно, не проходит и дня, чтобы мы разок-другой не говорили себе, будто забыли что-то такое, что в другое время, разумеется, помнили бы, что у нас неизвестно откуда взялось то или иное настроение и т. д. Это симптомы непрекращающейся скрытной бессознательной деятельности, которая непосредственно дает знать о себе ночью в сновидениях, а днем — лишь от случая к случаю прерывая торможение, исходящее от сознания.

В той мере, в какой это позволяет наш нынешний опыт, мы можем утверждать, что бессознательные процессы находятся в компенсаторной связи с сознанием. Я недвусмысленно употребляю именно слово «компенсаторный», а не «контрастирующий», потому что сознание и бессознательное вовсе не обязательно противоположны друг другу, но взаимно дополняют целое — самость. В соответствии с этим определением самость является вышестоящей по отношению к сознательному «я» величиной. Самость охватывает не только сознательную, но и бессознательную психику, и потому, можно сказать, есть личность, которой мы также являемся. Можно хорошо представить себе, что у нас разные части души, например, без труда можно видеть самих себя в качестве персоны. Но ясно осознать, что мы — это самость, — превыше нашего воображения, ибо тогда часть должна была бы понять целое. И надежды на то, что когда-нибудь мы достигнем хотя бы приблизительной осознанности самости, нет, ибо сколько бы мы ни осознавали себя, всегда останется в наличии неопределенная и неопределимая величина бессознательного, тоже принадлежащая к тотальности самости. Таким образом, самость по отношению к нам всегда останется вышестоящей величиной.

Бессознательные процессы, компенсирующие сознательное «я», содержат в себе все элементы, нужные для саморегулирования совокупной психики. На личностном уровне это не признанные сознанием личностные мотивы, появляющиеся в сновидениях, или не замеченные нами значения дневных ситуаций, или не сделанные выводы, или аффекты, которые мы преодолели, или критика, на которую мы не отреагировали. Но чем больше путем самопознания и соответствующего ему поведения мы осознаем себя, тем интенсивнее исчезает слой личного бессознательного, залегающий поверх коллективного бессознательного. Благодаря этому возникает сознание, не втиснутое больше в мелочный и личностно-чувствительный мир «я», а сопричастное более широкому миру, объекту. Это более широкое сознание — уже не тот чувствительный эгоистический клубок личностных желаний, опасений, надежд и амбиций, который необходимо компенсировать или хотя бы исправить противоположной бессознательно-личностной тенденцией, а та, связанная с объектом, миром функция отношений, которая соединяет индивида в безусловном, обязывающем и нерушимом единстве с миром. Возникающие на этой ступени столкновения — это уже не конфликты, вызванные эгоистическими желаниями, а трудности, касающиеся как «я», так и другого. На этой ступени речь в конечном итоге идет о коллективных проблемах, задающих движение коллективному бессознательному, так как они требуют коллективной, а не индивидуальной компенсации. Здесь мы можем наконец уверенно признать, что бессознательное производит содержания, значимые не просто для того, к кому они относятся, а и для других, даже многих и, возможно, для всех.

Населяющие первобытные леса Элгона аборигены объяснили мне, что есть два вида сновидений: обычное сновидение обычного человека и «великое видение», которое присуще только великим людям, каковыми являются шаман или вождь. Маленькие сновидения не имеют никакого значения. Но если у кого-то было «великое видение», то он созывает племя, чтобы рассказать его всем.

Откуда же человек знает, «великим» или «малым» было сновидение? По всей вероятности, по инстинктивному ощущению его значительности. Он так явственно ощущает впечатление, которое сильнее его, что не думает ни о чем другом, лишь бы удержать сновидение при себе. Он обязан рассказать о нем, психологически верно предполагая, что оно имеет значение для всех.

Сновидение коллективного характера имеет чувственное значение, побуждающее к сообщению, и у нас. Причиной такого сновидения выступает конфликт отношений, и потому его следует отнести к сознанию, так как оно компенсирует именно последнее, а не просто внутреннее личностное искривление.

Происходящие в коллективном бессознательном процессы касаются не только более или менее личностных отношений индивидуума к его семье или более широкой социальной группе, но и отношений к человеческому обществу в целом. Чем более всеобщим и неличностным является условие, запускающее бессознательную реакцию, тем более значительной, чужеродной и подавляющей будет компенсирующее проявление. Оно побуждает не просто к частному сообщению, а к откровению, исповеданию, оно побуждает даже к исполнению представительской роли.

Прояснить, как бессознательное компенсирует отношения, может один лишь пример. Когда-то я лечил одного несколько высокомерного господина. Он вел дела вместе с младшим братом, и между братьями установились очень напряженные отношения, что, между прочим, и было основной причиной невроза моего пациента. Однако из бесед с ним мне было не вполне ясно, что было действительной причиной возникшего напряжения. Пациент постоянно критиковал брата и не слишком лестно отзывался о его способностях. Брат часто появлялся в его сновидениях, и притом иногда в образах Бисмарка, Наполеона или Юлия Цезаря, а его жилище представляло Ватикан или Йил-диз Киоск. Таким образом, очевидно, что его бессознательное имело потребность существенно повысить ранг младшего брата. Из этого я заключил, что мой пациент оценивал себя слишком высоко, а брата слишком низко. Дальнейший анализ полностью подтвердил этот прогноз.

Одна юная пациентка, страстно привязанная к своей матери, постоянно видела ее во снах то как ведьму, то как призрак или преследовательницу. Мать чрезмерно баловала девушку и своими нежностями так «ослепила» ее, что та оказалась не в состоянии сознательно разглядеть ее вредоносное влияние, вот бессознательное и занялось компенсирующей критикой матери.

Со мной и самим был случай, когда я слишком низко — и интеллектуально, и нравственно — оценил одну из пациенток. (Об этом случае я упоминал в книге «О психологии бессознательного».) И вот во сне я увидел замок на горе. На самой высокой башне был балкон, где сидела моя пациентка. Я не преминул тотчас рассказать ей этот сон, и успех лечения, естественно, превзошел все ожидания.

Как известно, более всего люди компрометируют себя как раз в глазах тех, кого несправедливо недооценивают. Обратное, естественно, тоже возможно, как это, к примеру, произошло с одним из моих друзей. Совсем юным студентом он оказался на аудиенции у «его превосходительства» по фамилии Вирхов. Когда он, дрожа от страха, хотел представиться тому и назвать свою фамилию, то вдруг произнес: «Моя фамилия Вирхов», на что «его превосходительство», недобро ухмыляясь, сказал: «Ах, ваша фамилия тоже Вирхов?» Очевидно, чувство собственного ничтожества зашло настолько глубоко в бессознательное моего друга, что оно тут же побудило его представить себя идентичным Вирхову.

Когда дело касается более личностных отношений, то, естественно, нет необходимости в компенсации даже очень коллективного характера. В первом из упомянутых примеров использованные бессознательным фигуры, наоборот, имеют выраженную коллективную природу: это общепризнанные герои. В этом случае есть лишь два возможных толкования: либо младший брат моего пациента — человек, обладающий признанным большим авторитетом в обществе, либо пациент страдает завышенной самооценкой по отношению ко всем, а не только к своему брату. Для первого предположения нет никаких оснований, в пользу же последнего говорят сами факты. Так как чрезмерная заносчивость моего пациента относилась не только лично к его брату, но и к более широкой социальной группе, то компенсация воспользовалась коллективным образом.

Сказанное верно и применительно ко второму случаю. «Ведьма» — коллективный образ, поэтому мы должны заключить, что слепая привязанность юной пациентки относится тогда не только к матери, но и к более широкой социальной группе. Это было именно так, поскольку девушка жила в исключительно инфантильном мире, еще целиком тождественном родительскому. Приведенные примеры затрагивают отношения людей в личностном плане. Но и неличностные отношения иногда требуют бессознательной компенсации. В таких случаях возникают коллективные образы, имеющие более или менее мифологический характер. Нравственные, философские и религиозные проблемы, по всей видимости, раньше других вызывают мифологические компенсации — в силу их общезначимого характера. В одной из книг Герберта Уэллса мы находим пример прямо-таки классической компенсации. Примби, карликовая копия личности, обнаруживает, что является не кем иным, как реинкарнацией Саргона, царя царей. К счастью, талант автора спас бедного Саргона от всеобщего посмешища и даже указал читателю возможность увидеть в этом плачевном абсурде трагический и вечный смысл: мистер Примби, абсолютное ничто, осознал себя в качестве средоточия всех прошедших и грядущих времен. Легкая «сдвинутость» — не слишком дорогая цена за это знание, учитывая, что ничтожный Примби не окончательно проглочен чудищем праобраза, что с ним, однако, едва не случилось.

Всеобщая проблема зла и греха — еще один аспект наших неличностных отношений к миру. Именно поэтому данная проблема, как мало что другое, производит коллективные компенсации. У одного пациента начальным симптомом тяжелого невроза навязчивых состояний было сновидение, посетившее его, когда ему было 16 лет. Он идет по незнакомой темной улице. Вдруг слышит за собой шаги. Он идет быстрее, от страха стараясь идти бесшумно. Шаги приближаются. Страх его нарастает, и он пускается бежать. Но шаги, кажется, догоняют его. Наконец он оборачивается и видит дьявола. В смертельном страхе он подпрыгивает в воздух и там зависает. Этот сон повторился дважды, получив значение своей особенной важности.

Известно, что невроз навязчивых состояний в силу присущих ему проявлений скрупулезности и церемонной навязчивости выступает как нравственная проблема не только внешне, но и внутренне он полон бесчеловечности, уголовщины и жестокого зла, объединению с которым отчаянно противится личность, строго организованная в остальном. По этой-то причине и необходимо столь многое делать церемониально — «правильным» способом, в известном смысле в качестве противовеса злу, угрожающему из-за спины. После этого сновидения у молодого человека начался невроз, основное проявление которого заключалось в том, что пациент, по его словам, пребывал во «временном», или «неконтаминированном» чистом состоянии, упраздняя или делая «недействительным» контакт с миром и вообще всем, что напоминало о прошлом, посредством безумной обстоятельности, скрупулезных церемоний очищения и трепетного соблюдения бесчисленных, сверх всякой меры сложных заповедей. Когда пациент еще и не подозревал о будущем адском существовании, сновидение изобразило ему, что для него речь шла о соглашении со злом на тот случай, если он захочет вернуться на землю.

В одной из работ я упоминал о сновидении, представлявшем собой компенсацию религиозной проблемы у одного студента теологии {23}. В данном случае речь шла о некоторых религиозных затруднениях, смущавших его, что вовсе не является исключением для современного человека. И вот во сне он предстал учеником «белого мага», одетого, однако, в черное. До определенного момента тот поучал его, а затем сказал, что теперь им нужен «черный маг», который тут же и возник, но одет он был в белое. Новый персонаж утверждал, что необходимо найти ключ от рая, но для этого нужна мудрость белого мага, чтобы сновидец знал, как пользоваться ключом. Это сновидение явно содержит в себе проблему противоположности, которую даосская философия решает совершенно иначе, чем наши западные воззрения. Образы, использованные сновидением, являются неличностными коллективными образами — в соответствии с природой неличностной религиозной проблемы. В противоположность христианскому воззрению сновидение студента-теолога выдвигает относительность добра и зла способом, прямо напоминающим известный даосский символ — ян и инь.

Из таких компенсаций, разумеется, не стоит делать вывода, будто чем больше сознание растворяется в универсальных проблемах, тем более масштабные компенсации выдвигает бессознательное. Имеются, если можно так сказать, легитимный и нелегитимный подходы к неличностным проблемам. Такие экскурсы легитимны лишь тогда, когда они исходят из самой глубокой и подлинной индивидуальной потребности, а нелегитимны, представляя собой либо чисто интеллектуальное любопытство, либо попытки бегства из неприемлемой действительности. В последнем случае бессознательное производит слишком человеческие и исключительно личностные компенсации, которые откровенно ставят цель вернуть сознание в стихию повседневности. Улиц, нелегитимным образом витающих в бесконечном, частенько бывают до смешного банальные сновидения, отражающие попытки смягчить это «перехлестывание через край». Таким образом, по природе компенсации мы без труда можем сделать вывод о серьезности и оправданности сознательных устремлений.

Без сомнения, немало людей не осмеливаются признать, что у бессознательного в определенном значении могут быть «великие» мысли. Мне могут возразить, дескать, вы что, действительно думаете, будто бессознательное в состоянии, так сказать, конструктивно критиковать наш западный духовный склад? Конечно, если эту проблему рассматривать интеллектуально и неоправданно вменять бессознательному рассудочные намерения, это будет абсурдно. Не следует приписывать бессознательному психологию сознания. Его ментальность инстинктивна. У него нет развитых функций. Оно мыслит не так, как понимаем «мышление» мы. Оно просто создает образ, который отвечает состоянию сознания, содержит в себе столько же мысли, сколько и чувства, и является всем чем угодно, только не продуктом рационалистической рассудочности. Такой образ можно было бы определить скорее как художническое видение. Легко забывается, что проблема, бывшая основой приведенного последним сновидения, даже в сознании сновидца представляет не интеллектуальную, а глубоко эмоциональную сторону. Этическая проблема для нравственного человека — мучительный вопрос, уходящий корнями в самые глубины инстинктивных процессов, так же как и в самые идеальные чаяния. Для него эта проблема сверхосязаема. Поэтому неудивительно, что на нее откликаются даже глубины человеческой природы. Если кто-то думает, будто его психология является мерой всех вещей, и даже если этот кто-то сам уродился тупоголовым, и такая проблема вообще не возникала в поле его зрения, этот факт не должен сильно заботить психолога, ибо он должен воспринимать объективно существующие материи такими, каковы они есть, не извращая их в пользу субъективных догадок. Насколько такие весьма широкие натуры могут быть легитимным образом захвачены неличностной проблемой, настолько же и их бессознательное может отвечать в том же стиле; и так же как сознание может задать вопрос: «Откуда берется этот ужасный конфликт между добром и злом?», так и бессознательное может ответить на него: «Приглядись внимательней — они ведь нуждаются друг в друге; даже в самом-самом лучшем есть зерно зла, и нет ничего столь дурного, из чего не могло бы вырасти доброе».

Сновидцу могло бы пригрезиться, что этот якобы неразрешимый конфликт, возможно, является предубеждением зависящего от времени и места духовного склада. Мнимо сложную картину сна легко можно разоблачить как созерцательный инстинктивный common sense (здравый смысл), как простой придаток к разумной мысли, которую более зрелый дух, возможно, с равным успехом мог мыслить сознательно. Во всяком случае, в китайской философии она уже давно существовала. На редкость точное образное оформление этой мысли является прерогативой того первобытного природного духа, который живет во всех нас и затмевается лишь односторонне развитым сознанием. Если мы будем рассматривать исходящие из бессознательного компенсации под этим углом, то такой подход можно по праву упрекнуть в том, что он судит о бессознательном преимущественно с точки зрения сознания. На самом деле в этом рассуждении я постоянно исходил из точки зрения, согласно которой бессознательное в известном смысле просто реагирует на сознательные содержания, хотя и весьма осмысленно, но все же не по собственной, инициативе. В мои намерения не входило создать впечатление, будто я и впрямь убежден в том, что во всех случаях бессознательное просто реактивно. Напротив, имеется очень много данных, которые как будто доказывают, что бессознательное не только может быть спонтанным, но даже брать на себя руководство. Не счесть случаев, когда люди застывают в мелочном бессознательном, чтобы, идя этим путем, в конечном итоге превратиться в невротиков. С помощью невроза, который вызван бессознательным, они, очень часто вопреки своей лени или отчаянному сопротивлению, избавляются от своей тупости.

На мой взгляд, было бы ошибочно считать, будто в таких случаях бессознательное действует в каком-то смысле по продуманному всеобщему плану и стремится к реализации определенной цели. Я не обнаружил ничего, что могло бы подтвердить подобное предположение. Побудительным мотивом — поскольку мы можем таковой постичь — в значительной мере является, видимо, только инстинкт самоосуществления. Ведись речь о всеобщем (мыслимом теологически) плане, то, наверное, все индивиды, все еще находящиеся в объятиях чрезмерной бессознательности, неудержимо подгонялись бы к более высокой степени осознанности. Но совершенно очевидно, что это не так. Широким слоям населения, несмотря на их явную бессознательность, и в голову не приходит становиться невротиками. Собственно, те немногие, отмеченные такой судьбой, и есть «высшие» люди, по каким-либо причинам слишком задержавшиеся на первобытной ступени. Их природа в течение долгого времени не смогла пребывать в неестественной для них тупости. В силу узости своего сознания и ограниченности существования и жизни они сэкономили энергию, которая бессознательно постепенно скопилась и наконец бурно проявилась в форме более или менее острого невроза. За этим простым механизмом вовсе не обязательно скрывается какой-либо «план». Для объяснения вполне хватило бы понятного порыва к самоосуществлению. Уместно говорить и о запоздалом созревании личности.

Поскольку же в высшей степени вероятно, что мы пока еще довольно далеки от достижения вершины абсолютной сознательности, постольку любой человек еще способен на более широкую сознательность. Это и дает основание предположить, что бессознательные процессы постоянно и повсеместно подводят к сознанию такие содержания, которые, будучи познанными, увеличивают объем сознания. Рассматриваемое подобным образом бессознательное выступает как источник опыта неопределенного объема. Будь оно просто реактивным по отношению к сознанию, то его можно было бы точно определить как психический зеркальный мир. В таком случае главный источник всех содержаний и функций находился бы в сознании, а в бессознательном просто-напросто невозможно было бы найти ничего иного, кроме искаженных зеркальных отражений сознательных содержаний. Творческий процесс замкнулся в сознании, а все новое было бы не чем иным, как сознательным изобретением и измышлением. Но приобретенный опыт убеждает в обратном. Любой творческий человек знает, что непроизвольность является главным свойством творческой мысли. Поскольку бессознательное — не просто реактивное отражение, а самостоятельная продуктивная деятельность, то в качестве сферы опыта оно выступает как особый мир, особая реальность, о которой мы можем сказать, что она на нас воздействует, как и мы воздействуем на нее. Тоже мы говорим и о внешнем мире как сфере опыта. И как в этом мире материальные предметы являются составляющими его элементами, так и психические факторы являются предметами другого мира.

Мысль о психической предметности отнюдь не новое открытие, а скорее одно из самых ранних и всеобщих «достижений» человечества: речь идет об уверенности в конкретном существовании мира духов, который, безусловно, был не изобретением, как, например, добывание огня трением, а результатом опытного восприятия или осознания реальности, нисколько не уступавшей материальному миру. Мне кажется сомнительным, чтобы вообще существовали дикари, ничего не знающие о «магическом действии» или «магической субстанции». («Магический» — просто другое слово для обозначения психического.) Вероятно также, что в этом смысле почти всем известно о существовании духов. (Отрицательные свидетельства каждый раз заставляют думать о том, что в этих случаях страх перед духами столь велик, что люди даже не признаются, что он у них есть. Я сам наблюдал такое у обитателей Элгона.) «Дух» есть психический факт. Как мы отличаем наше собственное физическое тело от других тел, так и дикари (если они вообще знают что-либо о «душе») делают различие между своими душами и духами, воспринимая последние как чужеродные и не имеющие к ним отношения. Духи являются предметами внешнего восприятия, в то время как собственная душа (или одна из различных душ, если предполагается наличие не одной), которая понимается как находящаяся в близком родстве с духами, как правило, не является предметом так называемого чувственного восприятия. Душа (или одна из различных душ) после смерти становится духом, который переживает умершего и притом частенько с характерологической порчей, отчасти противоречащей мысли о личном бессмертии. Батаки {24} даже прямо утверждают, будто добрые при жизни люди, становясь духами, делаются злонамеренными и опасными. Почти все, что говорят дикари о злых выходках духов по отношению к живым, в общем и целом является образом, развиваемым ими из представления о «revenants» (фр. — призраках), и буквально до деталей соответствует феноменам, установленным спиритическим опытом. И как из спиритических сообщений «духов» становится ясно, что тут проявляется активность фрагментов психического, так и первобытные духи являются проявлениями бессознательных комплексов {25}. Важное значение, приписываемое современной психологией «родительскому комплексу», есть непосредственное продолжение первобытного переживания опасной действенной силы духов предков. Даже та ошибка, которую совершают дикари, предполагая (не с помощью мышления), что духи суть реальности внешнего мира, находит свое продолжение в нашем, верном лишь отчасти, предположении, что действительные родители ответственны за родительский комплекс. В старой теории травмы фрейдовского психоанализа и даже за его пределами это предположение выдается едва ли не как научное объяснение. Чтобы избежать этой двусмысленности, я предложил выражение «imago (образ) родителей». (Это выражение заимствовано из психоанализа, в то время как в аналитической психологии оно заменено выражениями «праобраз» и «архетип родителей».)

Наивному человеку, конечно, не приходит в голову, что ближайшие родственники, влияющие на него непосредственно, зарождают в нем образ, совпадающий с ними лишь отчасти, отчасти же он создан из материала самого субъекта. Imago возникает как итог воздействия родителей и специфических реакций ребенка и поэтому является образом, лишь весьма приблизительно воспроизводящим объект. Наивный человек, конечно, верит в то, что родители таковы, какими он их видит. Этот образ проецируется бессознательно, и после смерти родителей спроецированный образ продолжает действовать словно самостоятельно существующий дух. Дикарь в этом случае говорит о родительских духах, возвращающихся по ночам (призраки), современный же человек называет это отцовским или материнским комплексом.

Чем больше ограничено поле сознания человека, тем в большей мере психические содержания («imagines» — мн. число от «imago») возникают якобы извне либо как духи, либо как магические потенции, спроецированные на живых людей (колдуны, ведьмы). На каком-то более высоком уровне развития человека, где уже есть представление о душе, проецируются теперь не все психические содержания (там, где это имеет место, даже деревья и камни беседуют друг с другом), а тот или иной комплекс, по меньшей мере, настолько сближается с сознанием, что ощущается уже не как чужеродный, а скорее как инкорпорированный. Это чувство инкорпорированности поначалу все же не входит настолько глубоко, чтобы соответствующий комплекс воспринимался субъективным сознательным содержанием. В некотором смысле он остается между сознанием и бессознательным, можно сказать, в полутени, с одной стороны, хотя и принадлежа или являясь родственным субъекту сознания, с другой же стороны, будучи автономным существом. В качестве последнего комплекс выступает против сознания, во всяком случае не обязательно повинуясь субъективной направленности, а скорее даже подчиняя ее себе, частенько как источник инспирации, предостережения или «сверхъестественной» информации. Психологически такое содержание следовало бы объяснять как частично автономный комплекс, еще не совсем интегрированный в сознание. Первобытные души типа египетских Ба и Ка являются такими комплексами. На более высокой ступени, особенно у всех западных культурных народов, этот комплекс всегда женского рода (anima и ψυχ) — разумеется, имея на то глубокие и значительные основания.

К.Г.Юнг, «Отношения между «Я» и бессознательным». Очерки по аналитический психологии. — Мн.: Харвест, 2003

© Харвест, 2003

{23} См.: Über die Archetypen des kollektiven Unbewußten, in: Von den Wurzeln des Bewußtseins, 1954, p. 46 ff. Ges. Werke, Bd. 9, I. Paragr. 70 ff.; Zur Phänomenologle des Geistes im Märchen, in: Symbolik des Geistes, 1953, p. 16 ff. Ges. Werke, Bd. 9, I. Paragr. 398 f.; Psychologie und Erziehung, 1950, p. 96 ff. Ges. Werke, Bd. 17. Paragr. 208 f.

{24} Warneck Joh. Die Religion der Batak, 1909. (Батаки — группа народов в Индонезии, в основном на острове Суматра, придерживающихся внутри группировок — тоба, каро, пакпак и др. — различных религиозных верований.)

{25} См. Die psychologischen Grundlagen der Geisterglaubens, in: Über psychische Energetik and das Wesen der Träume. 2. Aufl. 1948, Ges. Werke, Bd. 8; см. также: A. Jaffé, Geistererscheinungen and Vorzeichen, 1958.