Часть 2. В. Анима и анимус

Среди возможно существующих духов родительские являются практически самыми важными. Отсюда восходит повсеместно распространенный культ предков, который изначально служил умиротворению «призраков», а на более высокой ступени развития стал значительным моральным и воспитательным установлением (Китай!). Родители — самые близкие и влиятельные для ребенка родственники. У взрослых это влияние ограничивается, поэтому образы родителей в максимальной степени вытесняются из сознания и, поскольку их влияние продолжается или, возможно, даже угнетает, они легко приобретают негативные свойства. Таким образом, imagines родителей оказываются чужеродными на «поверхности» психической жизни. И теперь у взрослого человека место родителей в качестве непосредственного влияния среды занимает женщина. Она сопровождает мужчину, связана с ним, поскольку идет по жизни рядом, принадлежит к более или менее одинаковой с ним возрастной группе. Она не возвышается над ним — ни возрастом, ни авторитетом, ни психической силой. Но она является весьма влиятельным фактором, который, как и родители, производит imago относительно автономной природы, но не тот, который, подобно родительскому, следует ограничить, а тот, который сознанию следует скорее ассоциировать. Женщина со своей так непохожей на мужскую психологией представляет собой источник информации (и всегда была им) о вещах, которые мужчине недоступны. Она может означать для него инспирацию, ее часто превосходящая мужскую интуиция способна предостеречь его в нужный момент, а ее чувство, ориентированное на личностное начало, может указать пути, которые мужчина не отыскал бы своим чутьем, слабо соотнесенным с личностным началом. То, что Тацит сказал о германских женщинах, в этом отношении оказывается как нельзя более кстати {26}.

В этом, без сомнения, заключается один из главных источников женственного качества души. Но это, вероятно, не единственный источник. Не существует мужчины, который был бы настолько мужественным, чтобы не иметь в себе ничего женственного. Скорее как раз очень мужественным мужчинам (хотя глубоко и замаскированно) присуща весьма нежная (часто не по праву называемая «женственной») жизнь чувств. Считается, что мужчина обязан в максимальной степени вытеснять женственные черты, так же как для женщины, по крайней мере до сих пор, считалось неприличным быть мужеподобной. Вытеснение женственных черт и склонностей, естественно, ведет к сосредоточению этих притязаний в бессознательном. Imago женщины (душа) естественным образом становится вместилищем этих притязаний, в результате чего мужчина в выборе любимой нередко подвергается искушению желать ту женщину, которая полнее всего соответствовала бы особому типу его собственной бессознательной женственности, т. е. женщину, которая была бы способна, по возможности, безоговорочно принять проекцию его души. Хотя такой выбор чаще всего воспринимается и ощущается как идеальный случай, но с таким же успехом он может оказаться воплощением собственной огромной слабости мужчины, с которой он на такой манер заключает брачный союз у всех на глазах. (Вот чем объясняются некоторые столь странные браки!)

Поэтому мне и кажется, что женственность подобного душевного комплекса объясняется не только влиянием женщины, но и собственной внутренней женственностью мужчины. При этом не может идти и речи о простой лингвистической «случайности» вроде того, что «солнце» по-немецки женского рода, а в других языках — мужского. В пользу этого у нас есть свидетельства искусства всех времен, и более того, знаменитый вопрос: habet mulier animam? (лат. — имеет ли женщина душу?). Пожалуй, большинство мужчин, в принципе обладающих психологической проницательностью, знают, что имел в виду Райдер Хаггард, говоря о «She-who-must-be-obeyed» (англ. — Она-которой-следует-быть-послушным) или о том, какие струны в них звучат, когда они читают об Антиное в изображении Бенуа {27}. И обычно они без труда узнают, какой тип женщин лучше всего воплощает в себе этот таинственный, но чаще интуитивно прозрачный факт.

Действительно широкое признание, завоеванное этими произведениями, указывает на то, что в этом образе женственной анимы (части женской души в мужчине) содержится нечто сверхиндивидуальное, нечто такое, что не просто обязано своим эфемерным бытием индивидуальной уникальности, а скорее является тем типичным, что имеет более глубокие корни, чем просто очевидные поверхностные связи, уже указанные мной. Райдер Хаггард и Бенуа недвусмысленно выразили эту интуицию в историческом аспекте своих анима-персонажей.

Как известно, нет и не может быть никакого человеческого " опыта без наличия субъективной готовности. Но что она собой представляет? В конечном счете эта субъективная готовность состоит во врожденной психической структуре, позволяющей человеку вообще иметь такой опыт. Так, все существо мужчины предполагает женщину — как физически, так и духовно. Его система априори настроена на женщину, как и подготовлена к совершенно определенному миру, где есть вода, свет, воздух, соль, углеводы и т. д. Природная форма уже является врожденной для него как виртуальный образ. Таким образом, и родители, жена, дети, рождение и смерть «выданы» ему при рождении как виртуальные образы, как психические готовности. Эти априорные категории имеют, понятно, коллективную природу, это образы родителей, жены и детей вообще, а вовсе не индивидуальные предрасположенности. Итак, и эти образы надо мыслить как бессодержательные, а потому бессознательные. Они дорастают до содержания, влияния и, наконец, осознанности, лишь натолкнувшись на эмпирические факты, затрагивающие и пробуждающие к жизни бессознательную предрасположенность к ним. В определенном смысле они являются осадками всего опыта ряда поколений предков, но не самим этим опытом. Так это, по крайней мере, видится нам, располагающим современным ограниченным знанием. (Должен признаться, что еще не доводилось встречать неопровержимых доказательств наследования образов памяти, но совершенно исключено, что наряду с этими коллективными осадками, не содержащими в себе ничего индивидуально определенного, могут существовать и индивидуально определенные факты наследования памяти.)

Итак, в бессознательном мужчины находится унаследованный коллективный образ женщины, с помощью которого он постигает женскую природу. Этот унаследованный образ есть третий важный источник женственности души.

Как вы уже успели убедиться, речь идет совсем не о философском и тем более не о религиозном понятии души, а о психологическом признании существования полусознательного психического комплекса, обладающего частичной автономной функцией. Само собой разумеется, что такая констатация имеет столько (много или мало) общего с философским или религиозным понятием «души», сколько психология — с философией и религией. Мне не хотелось бы вдаваться здесь в «спор факультетов» и пытаться доказывать философу или теологу, чем является на самом деле то, что он понимает под «душой». Но я должен отказать обоим в праве предписывать психологу, что тому следует понимать под «душой». Свойство личного бессмертия, которым религиозное мировоззрение так любит наделять душу, наука может признать лишь в качестве психологического феномена, заключающегося для нее в понятии автономии. Свойство личного бессмертия, согласно первобытным представлениям, никоидо образом не присуще душе, а уж само бессмертие — и подавно. Однако, вопреки этому недоступному науке представлению, можно сказать, что «бессмертие» означает прежде всего просто психическую деятельность, преодолевающую границы сознания. Выражение «по ту сторону могилы или смерти» с точки зрения психологии означает «по ту сторону сознания» и не может означать ничего иного, поскольку высказывания о бессмертии всегда исходят только от живого человека, который как таковой все равно не в таком положении, чтобы говорить, будучи «по ту сторону могилы».

Естественно, автономия душевного комплекса поддерживает представление о невидимом личностном существе, якобы живущем в одном из наших разных миров. Поскольку таким образом деятельность души воспринимается как деятельность самостоятельного существа, которое якобы не привязано к нашему бренному телу, легко может возникнуть впечатление, что это существо вообще живет само по себе, возможно, в каком-то мире невидимых вещей. Безусловно, нельзя упускать из виду, что раз некое самостоятельное существо невидимо, то это должно одновременно означать и его бессмертие. Свойство бессмертия, кажется, должно быть обязано своим существованием другому уже упомянутому факту — своеобразному историческому аспекту души. Райдер Хаггарддал, пожалуй, одно из лучших описаний этого характера в «She». Когда буддисты утверждают, что по мере самосовершенствования на пути интроекции (Verinnerlichung) у человека появляются воспоминания о предыдущих инкарнациях (превращениях), то они соотносят себя, видимо, с теми же психологическими факторами, с тем лишь отличием, что приписывают исторический момент не душе, а самости. Это целиком соответствует старой, совершенно экст-равертной духовной установке Запада — эмоционально (и традиционно) приписывать бессмертие душе, которую более или менее отличают от своего «я» и которая притом разведена с этим «я» своими женскими чертами. Было бы совершенно логично, если бы у нас благодаря углублению интровертной духовной культуры, которой до сих пор пренебрегали, произошло преобразование, близкое к восточной духовности, когда свойство бессмертия переместится от двусмысленной фигуры души (anima) к самости. Ведь главным образом эта переоценка внешнего, материального объекта констеллирует в глубинах духовную и бессмертную фигуру (естественно, в целях компенсации и саморегуляции). В сущности, исторический момент присущ не просто архетипу женского начала, но всем архетипам вообще, т. е. всем наследственным единствам, духовным и телесным. Ведь наша жизнь представляет собой то же самое, чем она была извечно. Во всяком случае, в наших чувствах нет ничего преходящего, так как те же физиологические и психологические процессы, свойственные людям и сотни тысяч лет назад, все еще действуют и дают внутреннему чувству глубинную интуицию «вечно длящейся» непрерывности живущего. Наша самость как средоточие жизненной системы содержит, однако, не только осадок и сумму всей прожитой жизни, но и является исходным пунктом, материнской землей, чреватой всей будущей жизнью, предощущение которой так же ясно дано внутреннему чувству, как исторический аспект. Из этих психологических оснований вполне законно вырастает идея бессмертия.

В восточных воззрениях понятие анимы, каким мы установили его здесь, отсутствует, равно как и логическое понятие персоны. Это, конечно же, не может быть случайным, ибо, как я уже дал понять, между персоной и анимой существует компенсаторное отношение.

Персона представляет собой сложную систему отношений между индивидуальным сознанием и социальным окружением, своего рода удобный вид маски, рассчитанной на то, чтобы, с одной стороны, производить определенное впечатление на дру-гих, а с другой — скрывать истинную природу индивида, Утверждать последнее излишне, это может сделать лишь тот, кто настолько идентичен своей персоне, что уже не знает самого себя, а что не нужно первое, может вообразить лишь тот, кто и понятия не имеет об истинной природе своего ближнего. Социум ожидает и даже обязан ожидать от каждого индивида, что тот самым лучшим образом будет исполнять отведенную ему роль; что тот, например, кто является священником, будет не только объективно выполнять свои должностные обязанности, но и в любое время и при любых обстоятельствах будет беспрекословно играть роль священника. Социум требует этого как своего рода гарантии; каждый в нем должен занимать свое место: один — сапожника, другой — поэта. Не предусмотрено, чтобы кто-то был и тем и другим. Это нежелательно еще и потому, что в этом есть нечто опасное. Ведь такой человек отличался бы от остальных людей, следовательно, был бы не вполне надежным. В академическом мире он был бы «дилетантом», в политике — «непредсказуемой» фигурой, в религии — «свободомыслящим»; корочеу на него пало бы подозрение в ненадежности и ущербности, ибо социум убежден, что лишь тот сапожник, который не занимается поэзией, производит хорошую фирменную обувь. Определенность личностной наружности — практически важная вещь, ибо средний человек, только и признаваемый социумом, должен с головой уйти в одно дело, чтобы добиться чего-нибудь стоящего, а два дела сразу — это было бы для него уж слишком. Несомненно, наш социум настроен и ждет именно таких идеалов. Поэтому неудивительно, что каждый, кто хочет чего-либо добиться, обязан учитывать этот настрой. Естественно, невозможно, будучи индивидуальностью, совершенно раствориться в этих ожиданиях, поэтому создание искусственной персоны (маски) становится настоятельной необходимостью. Требования приличий и добрых нравов довершают мотивацию нужной маски. Тогда под последней возникает то, что называется «частной жизнью». Этот уже набивший оскомину разрыв сознания на две, нередко до смешного различные, фигуры — радикальная психологическая операция, которая не может пройти бесследно для бессознательного.

Создание коллективно пригодной персоны означает значительную уступку внешнему миру, истинное самопожертвование, которое прямо-таки принуждает «я» к идентификации с персоной, так что на самом деле появляются люди, думающие, будто они являются тем, что собой представляют. Однако «бездушность» такой установки — лишь видимость, ибо бессознательное ни при каких условиях не переносит это смещение центра тяжести. Критически взглянув на такие случаи, мы обнаружим, что обладание превосходной маской внутренне компенсируется «частной жизнью». Благочестивый Драммонд как-то посетовал на то, что «плохое настроение есть бремя благочестивого». Естественно, тот, кто выстраивает для себя слишком хорошую персону, расплачивается за это возбужденностью чувств. У Бисмарка бывали приступы истеричного плача, у Вагнера существовала переписка по поводу шелковой завязки шлафрока, Ницше писал письма «милой Даме», Гете вел беседы с Эккерманом и т. д. Но есть вещи куда более тонкие, чем банальные казусы героев. Я однажды познакомился с человеком, достойным глубокого уважения, которого без труда можно было назвать святым. Три дня ходил я вокруг него и никак не мог заметить в нем хотя бы некоторые слабости, свойственные смертным. Мое чувство собственной неполноценности угрожающе возросло, и я уже стал всерьез подумывать о том, чтобы исправиться. Но на четвертый день у меня консультировалась его жена... С тех пор со мной больше ничего подобного не случалось. Из этой ситуации я извлек урок: каждый, кто идентифицирует себя с персоной, может предоставить своей жене возможность олицетворять собой все неприятное. Жена этого, возможно, и не заметит, но расплатится за свое самопожертвование тяжелым неврозом.

Эта идентификация с социальной ролью вообще представляет собой щедрый источник неврозов. Человек не может безнаказанно отказаться от себя в пользу искусственной личности. Одна лишь попытка этого обычно вызывает бессознательные реакции, изменения настроения, аффекты, фобии, навязчивые представления, слабости, пороки и т.д. Социально «сильный мужчина» в «частной жизни» — чаще всего ребенок ребенком по отношению к состоянию собственных чувств. Его общественная дисциплинированность, которой он так настойчиво требует от других, в частной жизни болезненно «буксует». Его «любовь к своей профессии» дома обращается в меланхолию; его «безупречная» публичная нравственность под маской выглядит поразительно — мы уже говорим не о поступках, а только о фантазиях. Впрочем, жены таких мужей могли бы порассказать об этом кое-что. Его самозабвенный альтруизм... спросите об этом у его детей.

В той мере, в какой мир побуждает индивида к идентификации с маской, в такой же мере индивид подвергается воздействию изнутри. «Высокое стоит на низком», — говорит Лао-Цзы. Изнутри навязывается противоположное, получается даже так, словно бессознательное подавляет «я» с той самой силой, с какой последнее притягивается персоной. Непротивление воздействию снаружи, т. е. по отношению к искусу персоны, означает аналогичную слабость внутри — по отношению к влияниям бессознательного. Внешне индивид играет эффектную и сильную роль, а внутри него развивается женоподобная слабость по отношению ко всем влияниям бессознательного. Настроение и расположение духа, боязливость, даже феминизированная сексуальность, кульминацией которой является импотенция, постепенно берут верх.

Персона, идеальный образ мужчины, каким он должен быть, изнутри компенсируется женской слабостью, и как внешне индивид играет роль сильного мужчины, так внутри он становится бабой, анимой {28}, ибо именно анима противостоит персоне. Но поскольку для экстравертного сознания внутреннее темно и непроглядно, и, кроме того, о своих слабостях думают тем меньше, чем больше достигнута идентичность с персоной, то и противоположность персоны, анима, целиком остается во мраке и потому сразу проецируется, вследствие чего герой оказывается под каблуком жены. Если рост власти анимы значителен, то жена плохо переносит такого мужа. Она сама становится неполноценной и этим дает мужу желанное доказательство того, что не он, герой, неполноценен в «частной жизни», а она, его жена. Зато у жены есть столь притягательная для многих иллюзия, что она вышла замуж по меньшей мере за героя, не думая о своей собственной никчемности. Эту игру иллюзии часто называют «содержанием жизни».

Чтобы достичь индивидуации, самоосуществления, человеку необходимо научиться различать, каким он кажется себе и другим. И для этой же самой цели он должен отдавать себе отчет в том, что находится в невидимой системе отношений к бессознательному, т. е. к аниме, чтобы уметь отличать себя от нее. Отличить себя от бессознательного вообще невозможно. Когда дело касается персоны, естественно, легко объяснить кому-либо, что он и его служба — две разные вещи. Зато от анимы можно отличить себя лишь с трудом, и именно потому, что она невидима. Ведь у людей даже появляется предрассудок, будто все происходящее внутри коренится в крови. «Сильный мужчина», возможно, согласится с нами, что действительно в своей «частной жизни» угрожающе недисциплинирован, но это именно его слабость, с которой он в определенной мере совершенно единодушен. Этой тенденции, конечно, подвержена наследственная часть культуры, которой не следует пренебрегать. Если же мужчина признает, что его идеальная персона ответственна за вовсе не идеальную аниму, то его идеалы будут поколеблены, мир станет двусмысленным, его одолеют сомнения в чистоте добрых дел, хуже того, сомнения в собственных добрых намерениях. Поразмыслив, с какими мощными историческими предпосылками связана наша сокровеннейшая идея добрых намерений, мы придем к выводу, что в свете нашего традиционного мировоззрения приятнее упрекать себя в личной слабости, чем колебать идеалы.

Но поскольку бессознательные факторы столь же детерминирующие явления, как и величины, регулирующие жизнь социума, и первые столь же коллективны, как последние, то индивид может с таким же успехом научиться различать, чего хочет его «я» и что ему навязывает бессознательное, с каким может понимать, чего требует от кого служба и чего желает «я». Поначалу, конечно, ощущаются лишь несовместимые требования снаружи и изнутри, а «я» находится между ними, как между молотом и наковальней. Перед этим «я», которое чаще всего не более чем просто игрушка внешних и внутренних требований, располагается, однако, некая трудноуловимая инстанция, которую я ни под каким предлогом не хочу называть двусмысленным наименованием «совесть», несмотря на то что само понятие в самом глубоком его значении, наверное, превосходно могло бы определить эту инстанцию. Что же у нас на деле произошло с «совестью», с непревзойденным юмором изобразил Шпиттелер {29}. Поэтому следовало бы по возможности избегать соседства этого понятия. Наверно, лучше попытаться представить себе, что эта трагическая игра противоположностей между внутренним и внешним, изображенная в книге Иова и «Фаусте» как спор с Богом, в сущности, является энергетизмом процесса жизнедеятельности, напряжение между противоположностями, необходимое для саморегуляции. Как бы ни были различны в исполнении и намерении эти противоположные силы, они, в сущности, определяют жизнь индивидуума и на нее нацелены; они качаются возле этой жизни, как чаши весов на оси. Они соотнесены друг с другом, и именно поэтому объединяются в неком центральном чувстве, которое, можно сказать, необходимым образом, вольно или невольно, рождается в самом индивиде, а потому и предощущается им. Человек имеет ощущение того, кем нужно быть и кем быть можно. Отклонение от этой интуиции означает заблуждение, ошибку или болезнь.

По-видимому, не является случайностью, что от слова «персона» происходят наши современные понятия «личностный» (personlich) и «личность» (Personlichkeit). Насколько можно утверждать о своем «я», что оно личностно или является личностью, настолько же и о своей персоне можно сказать, что она — личность, с которой мы себя более или менее идентифицируем. То, что в таком случае у нас будет, собственно, две личности, вовсе не удивительно, так как любой автономный или хотя бы только относительно автономный комплекс имеет свойство являться в качестве личности, т. е. персонифицированно. Пожалуй, легче всего это заметить в так называемых спиритических явлениях автоматического письма и т. п. Написанные таким образом предложения всегда являются личностными высказываниями и излагаются от первого лица, как если бы за каждой записанной частью предложения тоже стояла личность. Поэтому наивный рассудок сразу же подумает о духах. Подобное, как известно, наблюдается и в галлюцинациях душевнобольных, хотя эти галлюцинации часто еще более явно, чем записи спиритов, являются просто мыслями или фрагментами мыслей, связь которых с сознательной личностью нередко сразу очевидна.

Склонность непосредственно персонифицироваться относительно автономных комплексов и является той причиной, по которой персона выступает «личностно» в такой степени, что «я» без особого труда может начать сомневаться в том, какова его «настоящая» личность.

Все, относящееся к персоне и вообще ко всем автономным комплексам, относится и к аниме — она тоже личность и по этой причине так легко может проецироваться на женщину, т.е., будучи бессознательной, она проецируется всегда, ибо все бессознательное проецируется. Первой носительницей этого душевного образа, очевидно, всегда выступает мать, позднее — те женщины, которые возбуждают чувства мужчины, независимо от того, в позитивном или негативном смысле. Поскольку мать — первая носительница этого душевного образа, то отделение от нее — как деликатное, так и важное дело высочайшего воспитательного значения. Поэтому уже у дикарей установилось множество обычаев, символизирующих это отделение. Просто взросления и внешнего отделения у них недостаточно, необходимы еще совершенно особые ритуалы посвящения в мужчины и церемонии второго рождения, чтобы по-настоящему реализовать отделение от матери, а тем самым от детства.

Если отец выступает как защитник от опасностей внешнего мира и тем самым становится для сына образцом персоны, то мать для него — защитница от опасностей, грозящих его душе из мрака. Поэтому при посвящении в мужчины проходящий инициацию получает наставления относительно потусторонних сил, благодаря чему оказывается в состоянии отказаться от материнской защиты.

Современный культурный человек лишен этой, несмотря на всю ее первобытность, по сути, прекрасной воспитательной традиции. Следствием этого является то, что анима в форме материнского образа переносится на другую женщину: едва женившись, мужчина становится или ребячливым, сентиментальным, зависимым, послушным или же — вспыльчивым, деспотичным и обидчивым, постоянно размышляющим о престиже своей превосходной мужественности. Последнее, естественно, является просто обратной стороной первого. Защита от бессознательного, которую олицетворяла мать, у современного человека ничем не заменилась, и в итоге он бессознательно так формирует свой идеал брака, что жене приходится максимально принимать на себя магическую материнскую роль. Под покровом такого идеально замкнутого брака мужчина, собственно, ищет материнскую защиту и, соблазненный, таким образом, идет навстречу женскому инстинкту обладания. Его страх перед темной непредсказуемостью бессознательного предоставляет женщине нелегитимную власть и делает брак настолько «интимной общностью», что он постоянно грозит взорваться от внутреннего напряжения. Впрочем, с равным успехом он делает противоположное — из чувства протеста.

Думается, некоторым современным людям было бы необходимо понять свое отличие не только от персоны, но также и от анимы. Поскольку наше сознание — в соответствии с западной традицией — обращено главным образом наружу, то внутренние силы остаются во тьме. Эту сложность, однако, легко преодолеть следующим образом: однажды попытаться столь же концентрированно и критически посмотреть на тот психический материал, который проявляется не во внешней, а в частной жизни. Так как люди привыкли стыдливо скрывать эту другую сторону (возможно, даже трепеща перед своей женой, ибо она может предать все огласке), а если уж она раскрыта, покаянно признаваться в своих «слабостях», то обычно в качестве единственного воспитательного метода признается следующий: эти слабости по возможности подавляют, вытесняют или хотя бы скрывают от публики. Но ведь это отнюдь не выход из положения.

Что, в сущности, следует делать, я, кажется, лучше всего объяснил на примере персоны, где все ясно и четко, тогда как с анимой для нас, западных людей, все покрыто мраком. Когда анима основательно перечеркивает добрые намерения сознания, выступая в качестве мотива такой частной жизни, которая плохо сочетается с блистательной персоной, то здесь происходит то же, что делает наивный человек, не имеющий представления о персоне и потому наталкивающийся на мучительные сложности жизни. Есть такие люди с неразвитой персоной — «канадцы, не знающие показной вежливости Европы», — которые из одной публичной «gaffe» (фр. — неловкость, бестактность, промах), сами того не ведая, попадают в другую, причем совершенно бесхитростно и невинно, душевные надоедалы, или трогательные малыши, или, если это женщины, внушающие страх своей бестактностью, тени Кассандры, все всегда не так понимающие, не ведающие, что творят, и потому всегда рассчитывающие на прощение; они не видят мир, а только воображают его. Вот примеры, на которых мы можем видеть, как действует персона, которой пренебрегли, и что нужно делать, чтобы преодолеть эту беду. Такие люди могут избежать разочарований и страданий всякого рода, сцен и актов насилия лишь тогда, когда они научатся понимать, как надо вести себя в обществе. Они должны научиться понимать, чего ожидает от них социум; им надо увидеть, что.в мире есть обстоятельства и лица, намного их превосходящие; они должны знать, что означают их поступки для другого, и т. д. Это, конечно, похоже на учебный план для младших классов, т. е. для тех, кто соответствующим образом сформировал свою персону. Повернув теперь дело другой стороной, поставив обладателя блистательной персоны лицом к аниме и сравнив его с человеком без персоны, мы увидим, что первый также хорошо осведомлен в отношении анимы и ее проблем, как второй — в отношении мира. То, как оба употребляют свои знания, естественно, может быть и злоупотреблением, даже в высшей степени вероятно, что так оно и будет.

Человека с персоной, естественно, ни в коей мере не убедит точка зрения, признающая существование внутренних реальностей, так же как другого — реальность внешнего мира, имеющая для него лишь ценность забавной или фантастической игры. Но факт внутренних реальностей и его безусловное признание являются, конечно, conditio sine qua non (лат. — необходимым условием) для серьезного подхода к проблеме анимы. Если внешний мир для меня — только фантом, то как же мне тогда всерьез пытаться выстроить сложную систему отношений и приспособлений к нему? Точно также позиция: внутреннее — «это только фантазия» — никогда не послужит для меня поводом воспринимать проявления моего женского начала, т. е. ани-мы, как нечто иное, нежели дурацкие слабости. Но, встав на ту точку зрения, что мир есть снаружи и внутри, что реальность необходима как внешнему, так и внутреннему, я, будучи последовательным, должен буду рассматривать и те расстройства и неблагоприятные влияния, которые действуют на меня изнутри, как симптом недостаточной адаптации к условиям внутреннего мира. Как не исчезают от нравственного осуждения синяки, полученные простаком на улице, столь же мало толку от покорного записывания на свой счет слабостей как таковых. Здесь есть причины, намерения и следствия, в которые могут вмешаться воля и понимание. Возьмем, к примеру, того «незапятнанного» человека чести и борца за общественное благо, перед которым трепещут жена и дети из-за вспышек его гнева и своенравия. Что делает анима в этом случае? Мы это тотчас заметим, предоставив событиям идти своим естественным ходом: жена и дети становятся ему чужими, вокруг него образуется вакуум. Сначала он станет жаловаться на бездушие своей семьи и будет вести себя еще хуже, чем раньше. Это сделает отчуждение абсолютным. Если теперь еще не все добрые гении духа оставят его, то через какое-то время он заметит свою изоляцию и в своем одиночестве начнет осознавать, каким образом совершил этот разрыв. Возможно, он удивленно спросит себя: «Что за демон в меня вселился?» — естественно, не придав значения смыслу этой метафоры. За этим последуют покаяния, примирение, забвение, вытеснение, а потом — новая вспышка. Анима очевидным образом пытается форсировать разрыв. Такая тенденция, конечно же, не отвечает ничьим интересам. Анима протискивается вглубь, как ревнивая любовница, стремящаяся отбить мужчину у его семьи. Служба или какая-то другая выгодная социальная позиция могут делать то же самое, но там-то мы понимаем, в чем сила соблазна. Где же анима берет власть, чтобы пользоваться такой сильной притягательностью? По аналогии с персоной за этим должны скрываться ценности или иные важные и влиятельные материи, скажем, соблазнительные обещания. В такие моменты следует остерегаться рационализации. Так и подмывает заподозрить, что наш человек чести высматривает себе другую женщину. Это вполне возможно, даже, не исключено, подстроено анимой как эффективное средство достижения цели. Можно ошибиться, принимая такую подстроенность за самоцель, так как незапятнанный человек чести, женившись корректно и законно, также корректно и законно может развестись, что ни на йоту не изменит его основную установку. Старый портрет просто получит новую рамку.

Такая подстроенность фактически является весьма частым способом осуществить разрыв и затруднить окончательное разрешение проблемы. Поэтому, видимо, правильнее было бы не считать, что такая естественная возможность имеет конечной целью разрыв. Исходя из этого представляется более уместным расследовать подоплеку тенденций женского начала. Первый шаг к этому — то, что я назвал бы объективацией анимы, т. е. категорический отказ от тенденции к разрыву как проявлению собственной слабости. Как только это произошло, в некотором смысле можно задать аниме вопрос: «Почему ты хочешь этого разрыва?» Ставить вопрос столь личностно — большое преимущество, так как благодаря этому познается личность анимы и становится возможным отношение к ней. Чем более личностно к ней подойти, тем лучше.

Привыкшему рассматривать все чисто интеллектуально и рационалистически это может показаться прямо-таки смехотворным. Разумеется, было бы более чем абсурдно, захоти кто-то в некотором смысле вступить в диалог со своей персоной, которую он признает лишь как способ психологического отношения. Но это абсурдно только для того, у кого есть персона. Кто же ее не имеет, тот в этом пункте не более чем дикарь, который, как известно, лишь одной ногой стоит в том, что мы обычно обозначаем как реальность. Другой ногой он стоит в мире духов, который для него по-настоящему реален. В повседневном мире наш образцовый случай — современный европеец, в мире же духов — дитя палеолита. Поэтому европейцу придется примириться со своего рода доисторической школой для младших классов, пока он не получит верное представление о силах и факторах Другого мира. Вот почему самое верное, что он может сделать, — это рассматривать аниму как автономную личность и ставить перед ней личностные вопросы.

Мне кажется, это вполне реальная техника. Как известно, любой человек обладает способностью (даже не странностью) — разговаривать с самим собой. В каждом случае щепетильной дилеммы мы — вслух или про себя — задаемся вопросом: «Что я должен делать?» И мы (а кто же еще?) сами отвечаем на него. В желании познакомиться с глубинами своего существа нам и дела мало до того, что в определенном смысле мы живем в метафоре и как символ нашей собственной дикарской отсталости (или, слава богу, еще оставшейся естественности) должны терпеливо переносить то, что мы, как некие негры, лично беседуем со своей «змеей». Поскольку психика отнюдь не единство, а противоречивая множественность комплексов, то диссоциация, необходимая, чтобы разобраться с анимой, не будет для нас слишком обременительной. Все искусство состоит лишь в том, чтобы дать невидимому визави проявить себя, на миг предоставить в его распоряжение своего рода речевой механизм, не ощущая при этом отвращения, которое может естественным образом возникнуть перед кажущейся абсурдной игрой с самим собой, или не впадая в сомнение в «подлинности» голоса визави. Как раз последний пункт наиболее важен в техническом отношении. Ведь мы до такой степени привыкли идентифицировать себя со своими мыслями, что всегда подразумеваем, будто мы сами их авторы. И часто это, как ни странно, именно самые невозможные мысли, за которые мы ощущаем величайшую субъективную ответственность. Если бы люди полнее осознавали, каким строгим универсальным законам подчиняются даже самые дикие и произвольные фантазии, то, возможно, они быстрее бы осознали необходимость рассматривать именно такие мысли в качестве объективных событий, как, впрочем, и сновидения, которые ведь никто не принимает за преднамеренные и умышленные изобретения. Безусловно, чтобы дать «другой стороне» возможность проявлять ощутимую психическую активность, необходимы величайшие объективность и непредубежденность. В силу вытесняющей установки сознания эта другая сторона была принуждена к чисто непосредственным, симптоматическим проявлениям по большей части эмоционального порядка, и лишь в моменты неуправляемого аффекта фрагменты понятийных или образных содержаний бессознательного выносились на поверхность — разумеется, с тем неизбежным побочным эффектом, что «я» мгновенно идентифицировалось с этими проявлениями, чтобы немедленно вслед за этим отозвать их. Кому-то ведь действительно иногда кажется невероятным, что аффектом можно выразить все. Но, как известно, это знание легко забывается или даже отвергается. С упомянутыми механизмами девальвации и отречения, естественно, надо считаться, если есть желание настроить себя объективно. Привычка вмешиваться, исправлять и критиковать очень сильна уже традиционно и, как правило, еще усиливается страхом, в котором в свою очередь невозможно сознаться ни другим, ни самому себе, страхом перед взрывоопасными истинами, рискованными познаниями, неприятными констатациями — in summa (лат. — в общем, короче говоря), перед всеми теми вещами, побуждающими столь многих людей бежать как от чумы от пребывания наедине с собой. Говорят, что заниматься самим собой эгоистично и «вредно для здоровья»: дескать, свое собственное общество — наихудшее, от этого впадают в меланхолию. Так характеризуются наши человеческие качества. Но эти свидетельства кажутся западному духу истинными. Кто думает так, тот, очевидно, никогда не сможет представить, какое удовольствие получают другие от общества таких грязнуль и трусишек. Исходя из того, что нередко в аффекте эти истины невольно предоставляют высказывать другой стороне, можно посоветовать как раз аффект-то и использовать, давая другой стороне возможность высказаться. Поэтому можно сказать также, что нужно упражняться в искусстве говорить самому себе из аффекта и в его рамках, как если бы последний сам говорил без оглядки на нашу разумную критику. Пока аффект говорит, от критики надо воздерживаться. Но как только он излил свои жалобы, его следует от души покритиковать — так, словно этим визави является настоящий близкий человек. И пусть дело на этом не остановится, а взаимный обмен репликами будет продолжаться до тех пор, пока дискуссия не закончится к обоюдному удовольствию сторон. Удовлетворителен результат или нет — об этом судить только субъективной интуиции. Разумеется, бесполезно в чем-либо себя обманывать. Мучительная честность по отношению к самому себе и упреждающее удержание от опрометчивых высказываний другой стороны являются необходимыми условиями этой техники воспитания анимы.

Но со свойственным нам, западным людям, страхом перед другой стороной все обстоит не так просто. Ведь этот страх не совсем безоснователен, даже несмотря на то, что он реален. Мы хорошо понимаем страх ребенка и дикаря перед лицом огромного неведомого мира. Этот страх присутствует и в нас, на нашей детской изнанке, где мы тоже сталкиваемся с огромным незнакомым миром. Но мы обладаем только аффектом, не зная, что это он и есть страх перед миром, поскольку мир этот для нас невидим. У нас на этот счет имеются либо просто теоретические предубеждения, либо суеверные представления. Даже в присутствии некоторых образованных людей невозможно вести речь о бессознательном, опасаясь, чтобы тебя не обвинили в мистицизме. Обоснован же этот страх постольку, поскольку то, что выдает другая сторона, колеблет наше рациональное мировоззрение с его научными и нравственными гарантиями, в которые столь горячо верят (потому что они сомнительны). Если бы этого можно было избежать, то эмфатическое «quieta non movere» (лат. — не нарушать спокойствия) филистера было бы единственной достойной рекомендации истиной. Поэтому я хотел бы настоятельно подчеркнуть, что никому не советую принимать изложенную выше технику как нечто необходимое или даже полезное — во всяком случае, никому, кто не прибегает к этому по нужде.

Как уже говорилось, существует множество уровней сознания, и есть старики, умирающие грудными младенцами, а еще в 1927 г. от Рождества Христова появлялись на свет троглодиты. Есть истины, которые будут истинными лишь послезавтра, и есть такие, что были истинны еще вчера, некоторые же неистинны никогда.

Могу, однако, представить себе, что кто-либо станет пользоваться подобной техникой из так называемого священного любопытства — к примеру, подросток, захотевший обрести крылья не потому, что у него парализованы ноги, а потому, что тоскует по Солнцу. Но человек взрослый, слишком многие иллюзии которого рассыпались в прах, пожалуй, будет лишь вынужден решиться на то, чтобы внутренне унизиться, поступиться собой и заново покорно перенести детские страхи. Весьма непросто стоять между дневным миром пошатнувшихся идеалов, ставших сомнительными ценностей и ночным миром якобы бессмысленной фантастики. Страх перед таким положением и впрямь так силен, что нет, наверное, никого, кто не хватался бы за какую-нибудь гарантию, даже если это «шаг назад» — например, к матери, которая оберегала его в детстве от ночных страхов. Кто боится, тот нуждается в зависимости, как ослабевший — в опоре. Поэтому уже первобытный дух, движимый глубочайшей психологической необходимостью, породил религиозные учения, воплощавшиеся в колдунах и жрецах. Extra ecclesiam nulla salus (лат. — вне церкви нет спасения) — еще и сегодня актуальная истина — для тех, кто еще способен вернуться назад, к церкви. Для тех же немногих, кто на это не способен; остается только зависимость от человека — более покорная или более беспокойная, опора более слабая или более надежная, чем какая-ни-будь другая, — так мне хочется думать. Что же сказать о протестанте? У него нет ни церкви, ни священника, у него есть только Бог, но даже Он ставится под сомнение.

Читатель, вероятно, удивленно задаст себе вопрос: «Но что же продуцирует анима, если нужна такая перестраховка, чтобы разбираться с ней?» Я порекомендовал бы так изучать сравнительную историю религий, чтобы мертвые для нас сведения наполнились эмоциональной жизнью, которая была внутренним опытом тех, кто жил этими религиями. Тогда мы получим представление о том, какова жизнь на другой стороне. Древние религии с их возвышенными и смешными, добрыми и жестокими символами ведь не с неба упали, а порождены той же человеческой душой, которая живет в нас и теперь. Все эти силы в их праформах живут в нас и в любое время могут разрушительно обрушиться на нас — в виде массовых суггестии, против которых отдельный человек беззащитен. Наши страшные боги сменили лишь имена — теперь они оканчиваются на «-изм». Или, может быть, кто-то осмелится утверждать, будто мировая война или большевизм были остроумным изобретением? Как мы живем во внешнем мире, где в любой момент может уйти под воду континент, сместиться полюс, вспыхнуть новая эпидемия, так и в нашем внутреннем мире в любой момент может произойти нечто подобное, только, конечно, в форме идеи, но с не менее опасными и непредсказуемыми последствиями. Неумение адаптироваться к этому внутреннему миру — это такое же тяжкое по последствиям упущение, как и невежество и неустроенность во внешнем мире. И лишь ничтожно малая часть человечества, живущая главным образом на том густонаселенном полуострове Азии, что омывается водами Атлантики, и называющая себя «образованными людьми», вследствие недостаточного контакта с природой пришла к мысли, что религия — это вид своеобразного духовного расстройства, предназначение которого непостижимо. С безопасного расстояния, скажем из Централь-ной Африки или Тибета, дело, несомненно, выглядит так, будто эта ничтожно малая часть спроецировала неосознаваемое ею «derangement mental» (фр. — психическое расстройство) на еще инстинктивно здоровые народы.

Поскольку силы внутреннего мира субъективно воздействуют на нас тем более, чем они бессознательней, постольку желающему добиться в своей собственной культуре дальнейшего прогресса (а разве всякая культура не начинается с отдельного человека?), необходимо объективировать воздействия анимы, а затем попробовать понять, какие содержания составляют основу этих воздействий. В итоге он получит возможность адаптации и защиту от невидимого. Такая адаптация, конечно, не может быть прочной без уступок условиям, созданным обоими мирами. Учитывая требования мира, исходящие изнутри и снаружи, точнее говоря, из их конфликта, можно выявить возможное и необходимое. К сожалению, наш западный дух из-за недостатка культуры в этом отношении еще не нашел понятия для выражения единения противоположностей на срединном пути — этой наиважнейшей определяющей части внутреннего опыта, не говоря уж о названии, которое можно было бы сделать достойным соратником китайского дао. Это одновременно и глубоко индивидуальное событие, и наиболее универсальное закономерное проявление осмысления живого существа.

Во всем, о чем говорилось до сих пор, я принимал в расчет исключительно мужскую психологию. Анима в качестве категории женского рода является понятием, компенсирующим исключительно мужское сознание. У женщин же такая компенсирующая фигура имеет мужской характер, поэтому ей подойдет такое определение, как анимус. Если описание смыслового содержания анимы является совсем непростой задачей, то теперь, когда нужно изложить психологию анимуса, трудности нагромождаются почти до непреодолимых размеров.

То, что мужчина наивно приписывает себе реакции своей ани-мы, не понимая, что не должен идентифицировать себя с автономным комплексом, в женской психологии повторяется с гораздо большей силой. Факт идентификации с автономным комплексом является существенной причиной сложности понимания и изложения, не говоря уж о том, что проблема эта совершенно не освещена и не исследована. Ведь мы все время наивно исходим из убеждения, что в нашем доме нет хозяина, кроме нас. Поэтому наш разум должен сначала свыкнуться с мыслью о том, что наша даже самая интимная душевная жизнь протекает в своего рода доме, у которого есть по меньшей мере двери и окна в мир, а предметы или содержания его хотя и действуют на нас, но нам не принадлежат. Многие с трудом могут осмыслить эту предпосылку, и с таким же трудом им удается действительно принять тот факт и вникнуть в него, чтобы понять: ближние вовсе не обязательно обладают такой же психологией, как и мы. Возможно, читателю покажется, что последнее замечание излишне, потому что индивидуальные различия в общем все же людьми осознаются. Однако следует учитывать тот факт, что наша индивидуальная сознательная психология вытекает из изначального состояния бессознательности, а следовательно, и неразличения, обозначенного Леви-Брюлем {30} как «participation mystique». Поэтому осознание различенности является относительно поздним приобретением человечества и, вероятно, относительно малым фрагментом неопределенно большого фона изначальной идентичности. Различение есть сущность и conditio sine qua non (лат. — неотъемлемая часть) сознания. Поэтому все бессознательное неразличенно, и все, что происходит бессознательно, происходит на основе неразличенности, таким образом, совершенно не различая своей принадлежности или непринадлежности самости. Невозможно решить заранее, происходит ли это со мной, с другим или с нами обоими. Чувство тоже не владеет в этом отношении надежной базой.

Таким образом, нельзя ео ipso (лат. — заранее) приписывать женщинам низшее сознание, оно просто другое, чем сознание мужчин. Но как женщинам нередко бывают понятны вещи, до которых мужчине еще долго пробираться на ощупь, также, естественно, и у мужчины есть сферы опыта, которые для женщины еще пребывают в тени неразличения, — главным образом это то, что пока мало ее интересует. Личностные отношения, как правило, для нее важнее и интереснее объективных фактов и их взаимосвязи. Обширные области торговли, политики, техники и науки — тот мир, где находит себе применение мужской дух, — все это попадает у женщины в тень сознания. Зато женщина обладает детально разработанной осознанностью личностных отношений, бесконечная нюансировка которых, как правило, ускользает от представителей противоположного пола.

Поэтому вполне возможно ожидать от бессознательного женщины существенно иных аспектов, чем те, которые обнаруживаются у мужчины. Если бы мне нужно было одним словом обозначить различие между мужчиной и женщиной в этом отношении, и, таким образом, то, что характеризует анимус в отличие от анимы, то я мог бы сказать только одно: если анима производит настроения, то анимус — мнения. Как настроения мужчины выходят на свет из темных глубин, так и мнения женщин базируются на столь же бессознательных априорных предпосылках. Мнения анимуса весьма часто носят характер солидных, почти непоколебимых убеждений или якобы непререкаемо общеобязательных принципов. Анализируя эти мнения, мы перво-наперво сталкиваемся с бессознательными предпосылками, существование которых нужно, однако, еще обосновать, т. е. эти мнения мыслятся так, словно подобные предпосылки уже существовали. На самом же деле эти мнения вовсе не мыслятся, а берутся уже в законченном и готовом виде, и притом до такой степени убедительно, и фактически и непосредственно, что женщине даже не приходит в голову сомневаться в них.

Велик соблазн считать, что анимус, подобно аниме, персонифицируется в облике одного мужчины. Но опыт показывает, что это верно лишь отчасти, в силу того неожиданного возникновения обстоятельства, обусловливающего существенно другое по сравнению с мужчинами положение дел, т. е. анимус возникает не как одна персона, а скорее как множество. В повести Г. Дж. Уэллса «Christina Alberta's Father» героиня всем своим поведением подчиняется вышестоящей нравственной инстанции, которая в каждом случае с неумолимой суровостью и отсутствием чувства юмора, сухо и точно говорит ей, что и по каким мотивам она сейчас делает. Уэллс называет эту инстанцию «court of conscience» (англ. — судом сознания). Это множество судей, выносящих приговор, т. е. своего рода судебная коллегия, и является персонификацией анимуса. Иначе говоря, анимус представляет собой нечто вроде собора отцов и иных авторитетов, которые ех cathedra (лат. — непререкаемо; с кафедры) произносят неоспоримые, «разумные» приговоры. Посмотрев надело более пристально, можно выявить, что эти взыскательные приговоры, видимо, представляют собой главным образом слова и мнения, возможно, начиная с детского возраста, бессознательно вычитанные в книгах и собранные в канон идеальной истины, правильности и разумности. Ключевые слова предпосылок, которые везде, где отсутствует сознательное и компетентное решение (что случается сплошь и рядом), спешат на помощь со своими готовыми мнениями, которые выступают то в форме так называемого здравого смысла, то в форме глупых предрассудков, то в форме пародирующих воспитание принципов: «Так всегда поступали в подобном случае» или «Любой тебе скажет, что это бывает так и так».

Само собой разумеется, анимус проецируется так же часто, как и анима. Годные для проекции мужчины — это либо живые копии Господа Бога, знающие правильные ответы на все вопросы, либо непризнанные реформаторы, имеющие в своем распоряжении запас расхожих слов, в которых все слишком человеческое обрело терминологию «богатого переживания». Все же характеристика анимуса будет неполной, если мы изобразим его исключительно как консервативную коллективную совесть. Он- тоже реформатор, питающий, прямо противореча собственным правильным мнениям, необычайную слабость к загадочным, незнакомым словам, самым приятным образом заменяющим неприятное размышление.

Акимус, так же как и анима, — ревнивый любовник, способный поставить на место реального человека мнение о нем, явно сомнительные основания которого никогда не подвергаются критике. Мнения анимуса всегда коллективны и стоят над индивидами и индивидуальными суждениями точно также, как анима с ее предвосхищениями и проекциями чувства встает между мужчиной и женщиной. Когда женщина привлекательна, для мужчины эти мнения содержат в себе нечто трогательно-ребяческое, что подвигает его на благодетельную, наигранно отеческую назидательность. Если же женщина не затрагивает сентиментальных струн и потому от нее ожидается вовсе не трогательная беспомощность и глуповатость, а компетентность, тогда ее мнения, исходящие от анимуса, оказывают на мужчину раздражающее действие, главным образом из-за их слабой обоснованности — дескать, слишком много мнения ради самого мнения, или: женщина, мол, хочет хотя бы иметь свое мнение и т. д. В таких случаях мужчины становятся язвительными: ведь неоспорим тот факт, что анимус всегда подманивает аниму, в силу чего всякая дальнейшая дискуссия становится невозможной (и, естественно, точно так же vice-versa (лат. — наоборот).

У интеллектуальных женщин анимус вызывает обоснованность и страсть к рассуждениям, которые должны быть интеллектуальными и критичными, но в основном они заключаются в том, чтобы второстепенный, неважный момент возводить до абсурдной сути дела. Или случается, что сама по себе ясная дискуссия до безнадежности запутывается из-за того, что женщина привносит в нее совершенно иную, нередко не имеющую отношения к делу точку зрения. Такие женщины, сами того не подозревая, прямо стремятся раздражать мужчину, тем самым еще больше подчиняясь анимусу. «К сожалению, я всегда права», — призналась мне одна такая женщина.

Однако все эти как хорошо знакомые, так и неприятные явления происходят исключительно от экстраверсии анимуса. Он не представляет собой сознательную функцию установления отношения, но в его задачу входит содействовать установлению отношения к бессознательному. Вместо того чтобы изобретать мнения о внешних ситуациях, о которых следовало бы поразмыслить сознательно, анимус как функцию изобретения мнения следует направить внутрь, чтобы он помогал появляться содержаниям бессознательного. Техника анализа анимуса в принципе такая же, что и с анимой, только здесь это мнения, к которым женщина должна отнестись критически, но не для того, чтобы их вытеснить, а для того, чтобы, постигнув их происхождение, проникнуть в их темную первопричину, где они в таком случае натолкнутся на праобразы, точно также, как это происходит у мужчины в его разбирательстве с анимой, Анимус есть своего рода осадок суммы опыта, полученного предками женщины по поводу мужчины. Впрочем, и не только это: он еще и инициирующее творческое начало, правда, не в форме мужского творчества, но как порождающее нечто такое, что можно назвать λòγος σπερματιχóς, зародышевым словом. Как мужчина позволяет своему творению как целому созданию родиться на свет из своего внутреннего женского начала, так и внутреннее мужское начало в женщине производит творческие зародыши, которые в состоянии оплодотворить женское начало мужчины. Это и есть, видимо, «femme inspiratrice» (фр. — женская вдохновительница), которая в случае ошибки может превратиться в человека, проявляющего бессмысленное упрямство и наставляющего в простейших вещах — «animus hound» (англ. — анимус-собака), как дословно и по смыслу перевела одна моя пациентка.

Женщине, охваченной анимусом, всегда грозит опасность потерять свою женственность, свою благополучно пристроенную женскую персону. Впрочем, равным образом мужчина в подобных обстоятельствах рискует феминизироваться. Такие психические изменения пола основываются исключительно на том, что функция, относящаяся к внутреннему миру, выходит вовне. Причиной этой превратности является, конечно, недостаточное или вовсе отсутствующее признание внутреннего мира, автономно противостоящего внешнему и предъявляющего столь же серьезные требования к адаптации, как и внешний мир.

Что же касается множественности анимуса в противовес единичности анимы, то мне кажется, что этот своеобразный факт представляет собой регулятор сознательной установки, которая у женщины, в общем, намного более ограничена в личностном отношении, чем установка мужчины. Ее мир состоит из отцов и матерей, братьев и сестер, супругов и детей. Остальной мир построен подобным образом: из семей, которые обмениваются знаками внимания, а вообще интересуются, в сущности, самими собой. Мир же мужчины — это народ, «государство», объединения интересов и т. д., а семья для него является лишь средством достижения цели, одним из оснований государства, где жена — необязательно эта жена (во всяком случае, не то, что подразумевает женщина, говоря «мой муж»). Всеобщее ему ближе, чем личностное, поэтому мир мужчины состоит из множества координирующихся факторов, в то время как мир женщины поту сторону супруга заканчивается в своего рода космическом тумане. Поэтому исступленная исключительность у мужчины присуща аниме, а у женщины неопределенная мужественность — ани-мусу. Тогда как мужчине предпосылается четко очерченный, многозначительный образ Цирцеи или Калипсо, анимус прежде всего выражается в летучих голландцах и прочих неведомых пришельцах из моря мирского, всегда неопределенно-неуловимых, протеических и моторно передвигающихся. Эти образы возникают преимущественно в сновидениях, а в реальности это могут быть популярные певцы, выдающиеся чемпионы по боксу, героические личности в далеких неведомых странах.

Эти два расплывающихся на темном фоне дна образа (истинных, полу гротескных «хранителей порога», пользуясь помпезным теософским ярлыком) обладают почти неисчислимым количеством аспектов, о которых можно написать тома исследований. Их сложные взаимосвязи богаты, как мир, и также огромны, как необозримое многообразие их сознательного регулятора — персоны. Они еще обретаются в сфере двойственности полумрака, и мы еще можем непосредственно наблюдать, что автономный комплекс анимы, как, в сущности, и анимуса, представляет собой, психологическую функцию, которая лишь благодаря своей автономии и неразвитости узурпировала или, вернее, до сих пор удерживала личность. Но мы уже видим, как можно разрушить ее персонификацию, при помощи осознанивания делая ее мостом, который следует перекинуть к бессознательному. Поскольку мы не используем эти образы преднамеренно в качестве функций, они еще являются персонифицированными комплексами. Но пока они пребывают в этом состоянии, их также следует признать относительно самостоятельными личностями. Их нельзя интегрировать в сознание, пока их содержания неизвестны. Анализ разбираемых образов должен вывести их содержания на свет, и лишь когда будет выполнена эта задача и получена достаточная информированность сознания о разыгрывающихся в аниме процессах бессознательного, анима тоже будет реально восприниматься как простая функция.

Конечно, я не считаю, что теперь каждому читателю уже понятно, что представляет анимус и анима. Но надеюсь, что он, по крайней мере, вынес впечатление, что речь здесь ни в коем случае не ведется о чем-то «метафизическом», а идет она об эмпирических фактах, которые с равным же успехом могут быть изложены и рациональным абстрактным языком. Но я намеренно избегал абстракций, так как в этих случаях, до сих пор недоступных нашему опыту, совершенно не обязательно предъявлять читателю интеллектуальную формулировку, гораздо важнее дать ему представление о фактических возможностях опыта. Никто не может по-настоящему понять эти явления, если сам их не пережил. Поэтому для меня дело заключается скорее в том, чтобы наметить пути и возможности подобных переживаний, чем в том, чтобы находить интеллектуальные формулы, из-за недостатка опыта неизбежно остающиеся пустыми словесными призраками. К сожалению, многие люди заучивают слова наизусть, а к этому в уме доба вляют переживания, чтобы потом, согласно своему темпераменту — легкомысленно или критично — похваляться ими. Здесь речь идет о новой постановке вопроса, о новой (и все же такой древней!) сфере психологического опыта, в которой мы сможем установить нечто относительно теоретически значимое лишь тогда, когда достаточное количество людей узнает о соответствующих душевных явлениях. Сначала всегда находятся только факты, а не теории. Теория складывается между прочим в ходе дискуссий.

К.Г.Юнг, «Отношения между «Я» и бессознательным». Очерки по аналитический психологии. — Мн.: Харвест, 2003

{26} См.: Tacitus. Germania. Paragr. 18, 19.

{27} См.: Haggard Rider. She, 1887; Benoit Pitm. L'Atlantide, 1919.

{28} По поводу определения этого понятия см. Psychologische Туpen, 1950. Ges. Werke, Bd. 6.

{29} См. Carl Spitteler. Prometheus und Epimetheus, Jena, 1915; Jung. Psychologische Туpen, 1950, p. 227 ff. Ges. Werke, Bd. 6. Paragr. 261 ff. (Карл Шпиттелер (1845-1924), швейцарский писатель, автор эпической поэмы «Олимпийская весна», являющей метафорическую модернизацию древнего мифа, романа «Имаго» — о трудной судьбе художника в обществе, философской лирики. Лауреат Нобелевской премии 1919 г.)

{30} Люсьен Леви-Брюль (1857-1939), французский этнограф и психолог. Теория Леви-Брюля о господстве «дологического мышления» в идеологии первобытного общества и религиозном сознании представляет интерес как попытка исследовать исторические изменения в психологии мышления.