Часть 2. С. Техника различения «Я» и образов бессознательного

Собственно говоря, здесь я должен бы дать читателю подробное изложение примеров специфической деятельности анимуса и анимы. К сожалению, эти материалы настолько объемны и к тому же требуют столь полного разъяснения символов, что в рамках данной работы это сделать просто невозможно. Некоторые из этих материалов со всеми их символическими взаимосвязями я опубликовал как отдельное произведение, к которому и должен адресовать читателя {31}. Правда, там я не упоминал об анимусе, так как эта функция тогда была мне неизвестна. Но когда я посоветовал одной пациентке позволить ее бессознательным содержаниям прийти ей в голову, то она стала продуцировать подобные фантазии. Почти всегда присутствующая в них мужская фигура героя и есть анимус, и отслеживание этих фантастических переживаний демонстрирует постепенную трансформацию и растворение автономного комплекса.

Эта трансформация является целью разбирательства с бессознательным. Если изменение не происходит, то бессознательное пользуется таким же решающим влиянием. При определенных условиях оно будет поддерживать и закреплять невротические симптомы вопреки всякому анализу и всякому пониманию или же будет упорно держаться за принудительное перенесение, что так же плохо, как и невроз. В таких случаях власть бессознательного не помогали сломить ни суггестия, ни добрая воля, ни чисто редуктивное понимание. Это вовсе не означает — я хотел бы снова особенно подчеркнуть этот момент, — что все психотерапевтические методы, вместе взятые, ни на что не годятся. Просто бывает немало случаев, когда врач должен решиться на основательную работу с бессознательным, вплотную заняться разбирательством с ним. Это, разумеется, нечто иное, чем интерпретация. В последнем случае предполагается, что врач уже заранее знает, а потому может интерпретировать. В первом же случае — в случае разбирательства — речь идет о чем-то ином, чем интерпретация, — о запуске бессознательных процессов, которые в виде фантазий поступают в сознание. Можно попробовать свои силы в толковании этих фантазий. Во многих случаях может также оказаться весьма важным, чтобы пациент имел представление о значении возникающих у него фантазий. Но решающее значение имеет то обстоятельство, что пациент постоянно переживает их, а также, поскольку в целостность переживания входит и интеллектуальное восприятие, понимает свои фантазии. Я не хотел бы, однако, отдавать преимущество пониманию. Врач, конечно, должен помогать пациенту в последнем, но он не поймет и не сможет понять всего и, по возможности, обязан остерегаться интерпретирования, так как суть дела, прежде всего, заключается не в толковании и понимании фантазий, а скорее в их переживании. Альфред Кубин в своей книге «Другая сторона» (Мюнхен, 1908) дал очень хорошее изображение бессознательного, описав то, что пережил в бессознательном как художник. Это художническое переживание, неполное в смысле человеческого переживания. Я бы посоветовал внимательно прочесть эту книгу всем, кто интересуется данными вопросами. Думается, каждый обнаружит в ней эту неполноту: все увидено и пережито художнически, а не просто по-человечески. Под «человеческим» переживанием я подразумеваю то, что его автор не только пассивно включается в видение, но и, реагируя на него и действуя с полной сознательностью, еще и противостоит образам этого видения. Такую же критику я адресовал бы и женщине — автору фантазий, описанных в моей уже упомянутой книге. Дама тоже лишь созерцательно, в лучшем случае страдательно, противостояла фантазиям, возникавшим из бессознательного. Но настоящее разбирательство с бессознательным требует сознательной точки зрения, противопоставленной бессознательному.

Объясню на примере, что здесь имеется в виду. У одного из моих пациентов возникла следующая фантазия: он видит, как его невеста бежит вниз по улице к реке. Зима, река замерзла. Девушка выбегает на лед, он за ней. Она идет дальше, но там зияет темная расщелина: лед треснул. Он боится, как бы его невеста не провалилась туда. И она действительно проваливается, а он скорбно смотрит на это место.

По данному отрывку фактически длинной истории можно хорошо различить установку сознания: она созерцательна и сострадательна, т. е. фантазия просто наблюдается и ощущается, будучи, так сказать, двухмерной, так как сам он почти не участвует в этом действии, а потому фантазия остается просто образом, хотя и наглядным, приводящим в движение чувства, но все же не действенным, как сновидения. Эта недейственность происходит потому, что сам пациент находится там, не действуя. Происходи дело в действительности, он бы сделал все возможное, чтобы помешать своей невесте совершить самоубийство. Он мог бы, например, легко догнать ее и силой удержать от последующего шага. Если бы он в действительности повел себя так, как в фантазии, то его, очевидно, парализовало бы — либо от ужаса, либо от бессознательной мысли, что ему, в сущности, все равно, покончит она с собой или нет. Тот факт, что в фантазии он ведет себя пассивно, лишь выражает его отношение к деятельности бессознательного в целом: он зачарован и оглушен бессознательным. На самом деле молодой человек страдает всеми возможными депрессивными представлениями и убежден в том, что он, дескать, ни на что не годен, что безнадежно отягощен наследственностью, что его мозг деградирует и т. д. Эти негативные ощущения соответствуют таким же многочисленным самовнушениям, которым он поддается, внутренне сопротивляясь. Правда, интеллектом он может до конца понять их и признать недействительными. Но именно поэтому такие ощущения все же реальны. Их нельзя оспорить интеллектуально, потому что базируются они не на интеллектуальном или разумном базисе, а на бессознательном, иррациональном существовании фантазий, недоступном всякой сознательной критике. В таких случаях следует позволить бессознательному производить свои фантазии, и приведенный выше фрагмент является как раз таким продуктом бессознательной деятельности фантазии. Поскольку речь идет о психогенной депрессии, то депрессия пациента покоилась именно на таких фантазиях, существование которых он, однако, совершенно не осознавал. В состоянии настоящей меланхолии, тяжкой усталости, отравления и т.п. все было бы наоборот, но поскольку пациент находится в депрессивном состоянии, он и переживает такие фантазии. А в случае психогенной депрессии он подавлен именно потому, что имеет подобные фантазии. Мой пациент был весьма смышленым молодым человеком, и в ходе долгого анализа он получил ясное представление о происхождении своего невроза. Но интеллектуальное постижение не коснулось его депрессии. В подобных случаях врачу не следует напрасно пытаться проникнуть в происхождение заболевания глубже: если уж не помогло более или менее полное понимание, то нахождение еще одного фрагмента каузальной связи и подавно не поможет. В этом случае бессознательное просто имеет неоспоримый перевес, т. е. в его распоряжении — притягательная сила, которая в состоянии лишить сознательные содержания всех ценностей, иными словами, отнять либидо у мира сознания и тем породить «депрессию», «abaissement du niveau mental» (фр. — снижение умственного уровня), как определил это Жане. Однако в таком случае нам следует, согласно закону сохранения энергии, ожидать скопления ценности ( = либидо) в бессознательном.

Либидо постижимо не иначе как в определенной форме, т. е. оно идентично образам фантазий. И мы в состоянии вновь освободить его из бессознательного, лишь возвышая соответствующие ему образы фантазий. Для этого мы даем бессознательному возможность поднять свои фантазии на поверхность. Так и возник приведенный фрагмент. Это один из целого ряда образов, созданных буйной фантазией, который соответствует количествам энергии, исчезнувшим из сознания и его содержаний. Мир сознания пациента стал холодным, пустым и серым, зато бессознательное зажило своей жизнью мощно и разнообразно. Для природы бессознательной психики характерно, что ей достаточно себя, ей не ведомы человеческие соображения. Однажды провалившееся в бессознательное будет там храниться, не заботясь о том, страдает от этого сознание или нет. Сознание может истощиться и замерзнуть, тогда как в бессознательном все цветет пышным цветом.

По крайней мере, так кажется сначала. Но если мы в наших исследованиях спустимся чуть ниже, то обнаружим, что это человеческое спокойствие бессознательного имеет смысл, назначение и цель. В душе содержатся цели, находящиеся по ту сторону сознательных целей, при этом они могут даже враждебно выступать против последних. С враждебным или бесцеремонным поведением бессознательного по отношению к сознанию мы сталкиваемся лишь там, где сознанию свойственна ложная и самоуверенная установка.

Сознательная установка моего пациента настолько односторонне интеллектуальна и рациональна, что сама его природа возмущается и уничтожает весь мир его сознательных ценностей. Но он не может потерпеть свою интеллектуальность и опереться на другую функцию, например на чувство. Поэтому вовсе не случайно, что эта функция у него отсутствует. У бессознательного она есть. Вот почему нам не остается ничего другого, как в определенном смысле предоставить бессознательному руководство и позволить ему самому стать сознательным содержанием в форме фантазий.

Если раньше пациент цеплялся за свой интеллектуальный мир и с помощью мудрствований пытался защититься от того, что считал своей болезнью, то теперь он должен просто отдаться ей. Если же им овладеет депрессия, то ему не надо больше заставлять себя делать что-то, чтобы забыться, а надо принять свою депрессию и в некотором смысле прислушиваться к ней.

Теперь это будет прямая противоположность произволу настроения, столь характерному для невроза. Это не слабость, не безудержные уступки, а трудное предприятие, состоящее в том, чтобы, не поддаваясь соблазну настроения, сохранять объективность и сделать настроение объектом, а не предоставлять ему возможность стать доминирующим субъектом. Надо попытаться дать слово своему расположению духа; настроение само должно рассказать, как оно выглядит и какую фантастическую аналогию использует для своего выражения.

Приведенный выше фрагмент — это пример визуализированного настроения. Если бы пациент не решился утвердить свою объективность в противовес своему настроению, то вместо образа фантазии у него возникло бы лишь парализующее ощущение: пусть, мол, все идет крахом, я же неизлечим и т. д. Но так как он дал своему настроению возможность выразить себя в образе, то ему удалось оживить хотя бы небольшое количество либидо — бессознательной формирующей силы в виде образа, сделать его сознательным содержанием и таким образом отнять у бессознательного.

Однако этой попытки недостаточно, так как необходимое полное переживание фантазии — это не только созерцание и претерпевание, оно требует и активного участия. Пациент удовлетворял бы этому требованию, веди он себя и в фантазии так, как он, несомненно, повел бы себя в действительности. Он никогда не стал бы равнодушно смотреть, как пытается утопиться его невеста, а вмешался бы и не дал ей этого сделать. Так должно было бы происходить и в фантазии. Если в фантазии ему удастся повести себя так, как он поступил бы в подобной действительной ситуации, то этим он докажет, что относится к фантазии всерьез, т. е. придает бессознательному значение безусловной реальности. Тем самым он одержал бы победу над своей односторонне интеллектуальной точкой зрения и косвенно объявил бы реальной иррациональный аспект бессознательного. Это и было бы требуемым полным переживанием бессознательного. Однако не надо недооценивать того, что есть на самом деле: моему реальному миру угрожает фантастическая нереальность. Невыносимо тяжело забыть хотя бы на миг, что все это лишь фантазия, продукт воображения, кажущийся абсолютно произвольным и искусственным. Как можно объявить это «реальным» и даже относиться к нему всерьез?

Нам, разумеется, нет необходимости признавать нормой что-то вроде двойной жизни: с одной стороны, быть порядочными средними буржуа, с другой — переживать неслыханные приключения и совершать героические поступки. Иначе говоря, мы не должны конкретизировать свои фантазии. Но человек очень любит это делать, а вся его нелюбовь к фантазии и все критическое обесценивание бессознательного происходят, если заглянуть поглубже, от страха перед этой любовью. То и другое, конкретизация и страх перед ней, являются по сути первобытными суевериями, присущими — причем в самой активной форме — так называемым просвещенным людям. В гражданской жизни некто известен как сапожник, о чем извещает вывеска, а в своей секте он облечен достоинством архангела; или в светском мире индивид — мелкий торговец, а у масонов — тайный чин; днем он сидит в бюро, а по вечерам, на сеансах, он являет собой реинкарнацию Юлия Цезаря, как человек заблуждающийся, но в служении — непогрешимый: вот непроизвольные конкретизации.

Научное мировоззрение нашей эпохи, наоборот, испытывает суеверный страх перед фантазией. Но действительно то, что действует. Фантазии бессознательного действуют — на этот счет не может быть двух мнений. Даже самый мудрый философ может стать жертвой какой-нибудь совершенно идиотской агорафобии {32}. Наша пресловутая научная реальность ни на йоту не защищает нас от так называемой ирреальности бессознательного. Нечто действует под покровом фантастических образов, независимо от того, дадим ли мы этому нечто доброе или бесславное имя. Это нечто действительно, и потому к его жизненным проявлениям следует относиться серьезно. Но сначала нужно преодолеть тенденцию к конкретизации, иными словами, не следует буквально воспринимать фантазии, едва подойдя к вопросу их интерпретации. Следовательно, пока мы находимся в состоянии переживания фантазии, ее не следует воспринимать достаточно буквально. Если же мы хотим ее понять, то мы не должны считать подлинным действующим лицом видимость, т. е. образ фантазии, поскольку видимость — не сама вещь, а только ее отражение.

Таким образом, мой пациент переживает не сцену самоубийства «в другой плоскости» (но в остальном столь же конкретно, как настоящее самоубийство), а нечто действительное, выступающее словно самоубийство. Обе противостоящие друг другу «действительности» — мира сознания и мира бессознательного — не борются друг с другом за первенство, но становятся обоюдно относительными. Что реальность бессознательного весьма относительна, по-видимому, не вызовет настойчивых возражений, но что под сомнение может быть поставлена реальность мира сознания, вовсе не бесспорно. И все же обе «действительности» являются по сути психическими переживаниями, психической видимостью на непроглядно черном фоне. При критическом рассмотрении от абсолютной реальности ничего не остается.

О сущности и об абсолютно сущем мы ничего не знаем. Но мы переживаем различные воздействия: через чувства — «снаружи», через фантазии — «изнутри». Как мы ни за что не станем утверждать, что зеленый цвет существует сам по себе, так же нам не придет в голову, что переживание фантазии следует понимать как нечто существующее само по себе, т. е. как нечто, что нужно воспринимать буквально. Это — отражение, видимость чего-то, скажем, неизвестного, но реального. Приведенный фрагмент фантазии во времени совпадает у пациента с пиком депрессии и отчаяния, и фантазия отражает это событие. У пациента действительно есть невеста, олицетворяющая для него единственную эмоциональную связь с миром, и ее гибель была бы крахом его отношения к миру. Такой поворот был бы совершенно безнадежным. Но невеста — еще и символ его анимы, т. е. его отношения к бессознательному. Поэтому фантазия одновременно знаменует собой и тот факт, что анима, не встречая с его стороны препятствий, снова исчезает в бессознательном. Такой поворот процесса показывает, что настроение пациента опять оказалось сильнее его. Оно вышвыривает все за борт, а он спокойно наблюдает, хотя мог бы вмешаться и сдержать аниму.

Последней точки зрения я отдаю предпочтение, поскольку пациент — интроверт, чье отношение к жизни регулируется внутренними событиями. Будь он экстравертом, мне следовало бы предпочесть первый аспект, так как для экстравертов жизнь, в первую очередь, регулируется отношением к людям. Пациент мог бы просто из прихоти бросить невесту, а тем самым и себя самого, тогда как интроверт сильнее всего нанес бы себе вред, разнеси вдребезги свое отношение к аниме, т. е. к внутреннему объекту.

Фантазия моего пациента, таким образом, красноречиво показывает негативное движение бессознательного, т. е. тенденцию к отрыву от сознательного мира, которая проявляется так энергично, что и либидо сознания оказывается подчиненным ею, а сознание — опустошенным. Осознавание же фантазии будет помехой на пути ее бессознательного течения. Если бы сам пациент активно вмешался упомянутым способом, то стал бы даже обладателем проясняющегося в фантазии либидо, а тем самым обрел бы более сильное влияние на бессознательное.

Продолжающееся осознавание еще бессознательных фантазий при активном участии в разыгрывающихся там событиях, по моим весьма многочисленным к этому моменту наблюдениям, имеет результатом то, что, во-первых, сознание расширяется — благодаря тому, что бесчисленные бессознательные содержания становятся сознательными, что, во-вторых, превалирующее влияние бессознательного постепенно ослабевает и что, в-третьих, происходит изменение личности.

Это изменение личности, разумеется, не является изменением в ее изначальной наследственной предрасположенности, а изменением ее универсальной установки. Те резкие размежевания и противостояние сознательного и бессознательного, очень четко замечаемые в конфликтных, невротических характерах, почти всегда вызваны необычайной односторонностью сознательной установки, дающей абсолютный перевес одной или двум функциям, из-за чего остальные несправедливо оттесняются на задний план. Посредством осознанивания и переживания фантазий бессознательные и неполноценные функции усваиваются сознанием: процесс, который, естественно, протекает с глубоким воздействием на сознательную установку.

Сейчас я хочу воздержаться от обсуждения вопроса о том, какой характер носит это изменение личности, отметив лишь, что оно весьма глубоко. Это изменение, достигаемое посредством разбирательства с бессознательным, я определил как трансцендентную функцию. Замечательная способность человеческой души к превращениям, выражающаяся как раз в данной функции, является первейшим предметом позднесредневековой алхимической философии, где она выражается посредством известной алхимической символики. В своей заслуживающей серьезного внимания книге Зильберер {33} уже детально раскрыл психологическое содержание алхимии. Было бы, конечно, непростительной ошибкой, следуя расхожему мнению, сводить «алхимическое» духовное течение к ретортам и плавильным печам. Разумеется, такая сторона в нем была, но ведь это, по большому счету, прикладные начала точной химии. Но в нем присутствовала и духовная сторона, которую не следует недооценивать, а она психологически еще не до конца разработана: была «алхимическая философия», несмелая предварительная ступень современной психологии. Ее тайна — наличие трансцендентной функции, превращения личности посредством смешения и связывания благородных и неблагородных составных частей, дифференцированной и неполноценной функций, сознания и бессознательного {34}.

Поскольку же начала научной химии были искажены и запутаны фантастическими представлениями и произвольными предположениями, постольку и алхимическая философия еще не пробилась к психологическим формулировкам через неизбежные конкретизации грубого и неразвитого духа, хотя живейшая интуиция великих истин притягивала чувства средневекового мыслителя к алхимической проблеме. Тот, кто полностью пережил процесс ассимиляции бессознательного, не станет отрицать, что этот процесс захватил и до самых глубин изменил его.

Конечно, я не обижусь на читателя, если он с сомнением покачает головой, не в силах представить себе, каким образом такая quantité négligeable (фр. — мелочь), как простая фантазия, может хоть как-то на что-то повлиять. Согласен, что в отношении проблемы трансцендентной функции и приписываемого ей сверхобычного воздействия приведенный здесь фрагмент фантазии едва ли проясняет дело. Но очень трудно приводить примеры, когда каждый из них обладает неприятным свойством производить впечатление и казаться многозначительным лишь индивидуально и субъективно. Поэтому я всегда рекомендую своим пациентам не быть наивными, полагая объективно значимым то, что имеет большое значение лично для них.

Подавляющее большинство людей совершенно неспособно понять внутренние движения души другого человека. Это очень редкое искусство, но оно тоже не слишком проницательно. Даже тот, кого мы ошибочно считаем хорошо нам знакомым и кто сам подтверждает, что мы понимаем его исчерпывающе, в сущности, остается нам чужим. Он — другой. И самое большое, что мы можем сделать, по крайней мере, угадывать это другое, считаться с ним и воздерживаться от величайшей глупости — стремления его толковать. Посему я не могу предложить ничего, что убедило бы читателя так, как убеждает лишь собственное переживание. Мы вынуждаем сразу верить этому переживанию — по аналогии с тем, что пережили сами. В конце концов, даже будь все ошибкой, мы все-таки можем, не сомневаясь, признать конечный результат — изменение личности. После этих оговорок я хотел бы предложить читателю еще один фрагмент фантазии, на этот раз принадлежащий женщине. С первого взгляда здесь заметна разница с предыдущим примером — это целостность переживания. Зрительница принимает в процессе активное участие, вследствие чего становится его хозяйкой. У меня собран обширный материал по этому случаю, кульминацией которого стало радикальное изменение личности. Приведенный ниже фрагмент позднего этапа развития личности является органической составной частью длинного, связного ряда метаморфоз, нацеленного на достижение сердцевины (Mittelpunkt) личности.

Возможно, без разъяснений будет неясно, что следует понимать под выражением «сердцевина личности», поэтому я хотел бы в нескольких словах обозначить эту проблему. Если сопоставлять сознание и «я» как его центр с бессознательным и если, кроме того, иметь в виду процесс ассимиляции бессознательного, то последнюю можно мыслить как своего рода сближение сознания и бессознательного, причем центр целостной личности теперь уже не совпадает с «я», а выступает как точка посредине между сознанием и бессознательным. Это, по всей видимости, точка нового равновесия, новая центровка целостной личности, может быть, виртуальный центр, обеспечивающий ей благодаря своему центральному положению между сознанием и бессознательным новую, более прочную опору. Разумеется, я согласен с тем, что такие визуализации всегда выступают как не более чем неуклюжие попытки выразить словами невыразимые, едва ли описуемые психологические факты. То же самое я мог бы выразить словами святого Павла: «Не я живу, но Христос живет во мне». Или обратиться к Лао-Цзы и воспользоваться его дао — путем середины и творческой сердцевиной всего сущего. Здесь везде имеется в виду одно и то же. Я предстаю здесь как психолог с научной добросовестностью и исходя из нее должен сказать, что эти моменты являются по сути психическими факторами, обладающими бесспорной действенной силой, не изобретениями праздного ума, а определенными психическими событиями, следующими совершенно определенным законам и имеющими соответствующие последним причины и следствия. Поэтому сегодня мы можем найти их у различных, как и тысячи лет назад, рас и народов. Я не имею никакой теории относительно того, из чего складываются эти процессы. Для этого, видимо, сначала нужно было бы знать, из чего состоит психика. Сейчас я довольствуюсь лишь констатацией фактов.

Итак, перехожу к нашему примеру. Речь идет о фантазии ярко выраженного визуального характера, которую в старину назвали бы «привидением» (Gesicht), но не «привидением, являющимся во сне», а «видением», которое возникло просто благодаря интенсивной концентрации, направленной на дальний план сознания, что, конечно, могло проявиться лишь после долгих упражнений {35}. (Этот метод в другом месте я определил как активное воображение.) Пациентка увидела следующее (передаю ее рассказ дословно):

«Я поднялась на гору и пришла в место, где увидела семь красных камней впереди, по семь по сторонам от меня и семь — за спиной. Я стояла в центре этого квадрата. Камни были гладкие, как ступени. Я попыталась поднять четыре ближайших камня. При этом обнаружила, что камни были пьедесталами четырех статуй божеств, зарытых в землю головами вниз. Я их выкопала и установила вокруг себя, оставшись в середине между ними. Внезапно они накренились к центру, соприкоснувшись головами так, что словно образовали некую палатку надо мной. Я упала на землю и сказала: «Падайте на меня, если вам нужно. Я устала». Тут я увидела, что снаружи, вокруг четырех божеств, образовался огненный круг. Вскоре я поднялась с земли и опрокинула статуи божеств. Там, где они упали на землю, выросли четыре дерева. После этого из круга пламени вырвались синие огни, начавшие пожирать листву деревьев. Я решила: «Этому надо положить конец, я сама должна войти в огонь, чтобы листва не сгорела» — и вошла в огонь. Деревья исчезли, а огненный круг собрался в одно большое синее пламя, которое подняло меня с земли».

К сожалению, я не вижу пути и возможности убедительно объяснить читателю исключительно интересный смысл этого видения. Это фрагмент большого целого, и нужно было бы объяснить все, происходившие до и после, чтобы стало вполне понятным значение этого образа. Тем не менее непредвзятый читатель без труда увидит идею «средоточия», которое достигается своего рода подъемом (восхождением на гору, что равно напряжению, усилию). Он без труда узнает и прославленную средневековую проблему квадратуры круга, принадлежащую и алхимии. Здесь она занимает подобающее ей место как символическое выражение «индивидуации. Целостную личность обозначают четыре главные точки горизонта — четыре божества, т. е. четыре функции {36}, дающие ориентировку в психическом пространстве, а также круг, который замыкает целое. Победа над четырьмя божествами, грозящими подавить индивида, означает освобождение от идентичности четырем функциям, четвероякую «nirdvandva» («свободу от противоположностей»), благодаря чему происходит приближение к кругу, к неделимой целостности. А отсюда вновь следует дальнейшее возвышение.

Приходится ограничиться этими подсказками. Кто захочет приложить усилие и поразмышлять об этом, тот сможет приблизительно представить себе, каким образом происходит превращение личности. Активно вмешавшись в бессознательные процессы, пациентка получает власть над ними благодаря тому, что дает им охватить себя. Так она связывает сознание и бессознательное. Результатом является пламя и подъем, метаморфоза в алхимическом жанре, возникновение «тонкого духа». Это трансцендентная функция, получаемая из соединения противоположностей.

Здесь следует сказать о значительном недопонимании, в которое часто впадают мои читатели, и притом, как правило, врачи. Не знаю, из какой предпосылки они постоянно заключают, что я описываю не что иное, как свой метод лечения. В данном случае это абсолютно не так. Я пишу о психологии и поэтому настойчиво подчеркиваю, что мой метод лечения состоит не в том, чтобы вызывать у пациентов странные фантазии, которым они должны предаваться, и тогда их личность будет изменяться, и не в ему подобной бессмыслице. Я просто установил, что есть случаи, когда наблюдается развитие не потому, что я кого-то к этому принуждаю, а потому, что это происходит по собственной внутренней необходимости. Для немалого числа моих пациентов эти понятия были и остаются книгой за семью печатями. Конечно, будь у них вообще возможность пойти этим путем, то он, к несчастью, оказался бы для них ложным, и я был бы первым, кто предотвратил бы это. Путь трансцендентной функции — индивидуальная судьба. Кроме того, ни при каких обстоятельствах не надо полагать, будто такого рода путь тождествен психическому анахоретству, отчуждению от жизни и от мира. Напротив, такой путь, даже в принципе, возможен и успешен лишь тогда, когда различные мирские задачи, поставленные перед собой такими индивидами, решаются в действительности. Фантазии представляют собой не эрзац жизнеощущения, а плоды духа, падающие на того, кто отдал жизни свою дань. Трус же не будет переживать ничего, кроме удушающего страха, который не даст ему никакого понимания. Этот путь не познбет и тот, кто нашел обратную дорогу к матери-церкви. В ее чертах, несомненно, заключено mysterium magnum (лат. — великое таинство), в ней он может вести осмысленную жизнь. И наконец, эта наука никогда не будет бременем и для обывателя: ведь он вечно довольствуется малым — тем, что в пределах его досягаемости. Вот почему я еще раз подчеркиваю, что пишу о том, что есть в действительности, но не предлагаю методов лечения.

Оба примера фантазий представляют позитивную деятельность анимы и анимуса. По мере того как пациент принимает активное участие в процессе, персонифицированные фигуры анимуса или анимы исчезают. Они становятся функцией отношений сознания и бессознательного. Но если бессознательные содержания (именно такие фантазии) не «реализуются», то результатом бывают негативная деятельность и персонификация, т. е. автономизация анимуса и анимы. Возникают психические аномалии, состояния одержимости (всех степеней) обыкновенными настроениями и «идеями» вплоть до психоза. Все эти состояния характеризуются тем, что нечто неизвестное захватывает власть над большей или меньшей частью психики, нерушимо утверждает свое отвратительное и вредоносное существование в противовес всякой осмотрительности, всякому разуму и всякой энергичности, тем самым демонстрируя власть бессознательного над сознанием, т. е. обыкновенную одержимость. В этом случае одержимая часть души, как правило, питает психологию анимуса или анимы. У женщины инкуб (мужской демон) состоит из множества чудищ мужского пола, у мужчины суккуб (женский демон) — это женщина.

Это своеобразное представление о душе, самостоятельно существующей сообразно сознательной установке или исчезающей в функции, разумеется, ни в коей мере не имеет ничего общего с христианским понятием души.

Приведенная фантазия моей пациентки являет собой типичный пример содержаний, производимых коллективным бессознательным. Хотя форма здесь совершенно субъективна и индивидуальна, содержание все же коллективно, т. е. состоит из всеобщих образов и идей, свойственных многим людям, и, таким образом, — из фрагментов, которым индивид делится с другими людьми. Если такие содержания остаются бессознательными, то индивид в силу этого бессознательно смешивается с другими индивидами, иначе говоря, остается неотличенным от них, неиндивидуализированным.

Здесь уместно поднять вопрос о том, почему же так желательно, чтобы человек индивидуализировался. Это не только желательно, но прямо-таки необходимо, так как из-за смешения с другими индивид совершает поступки, толкающие его на разлад с собой. Ведь всякое бессознательное смешение и неотделенность вынуждают быть и действовать вразрез с собственным бытием. Поэтому невозможно ни находиться в единстве с этим, ни нести за него ответственность. Человек ощущает, что невольно попал в унизительное и безнравственное состояние. Однако разлад с собой — это как раз невротическое и невыносимое состояние, от которого он хочет найти спасение. А последнее наступит лишь тогда, когда человек станет способен быть и поступать так, что он ощущает (осознает) это собственным бытием. Для того и дано людям чувство, может быть, поначалу сумеречное и расплывчатое, но с продвижением вперед оно становится все сильнее и отчетливее. Если о своих состояниях и поступках можно сказать: «Это я, и я поступаю так», то можно и двигаться в согласии с собой, даже если приходится нелегко, и брать на себя ответственность, даже если это неприятно. Конечно, надо согласиться с тем, что тяжелее всего выносить самого себя. Помните, у Ницше: «Ты искал тяжкий груз — вот ты нашел самого себя.»? Но и это труднейшее свершение становится возможным, если только человек способен отличить себя от бессознательных содержаний. Интроверт находит эти содержания в себе самом, экставерт же — как проекцию на человеческий объект. И в том и в другом случае бессознательные содержания вызывают ослепительные иллюзии, искажающие и делающие нереальными нас самих и наши отношения к ближним. По этим причинам индивидуация для некоторых людей необходима не только как терапевтическая потребность, но и как высокий идеал, как идея лучшего, которое мы в состоянии совершить. Не премину отметить, что одновременно это — идеал первоначального христианства, Царство Божие, которое «внутри вас». Идея, лежащая в основе этого идеала, состоит в том, что из правильного убеждения рождается правильное поведение и что нет и никогда не будет спасения и исправления мира, если оно не начнется с самого индивида. Фигурально говоря, тому, кто сам обитает в приюте для бедных или живет в долг, никогда не решить социальных задач.

К.Г.Юнг, «Отношения между «Я» и бессознательным». Очерки по аналитический психологии. — Мн.: Харвест, 2003

{31} Wandlungen and Symbole der Libido, 1912. Neuauflage: Symbole der Wandlung, 1952. Ges. Werke, Bd. 5.

{32} Агорафобия — болезненное состояние, выражающееся в навязчивом страхе, боязни открытого пространства.

{33} Die Рrobleme der Mystik and ihrer Symbolik, 2. Aufl. 1961.

{34} См. Psychologie und Alchemie, 2. Aufl. 1952. Ges. Werke, Bd. 12.

{35} См. Psychologie and Religion, 4. Aufl. 1962, p. 96. Ges. Werke, Bd. 11. Paragr. 137 f.

{36} Cм. Psychologische Typen, 1950. Ges. Werke, Bd. 6.