Прежде чем перейти к новому вопросу о возможном синтезе, снова вернемся к сновидению, из которого мы исходили. После всего нашего анализа мы получили более широкое понимание сновидения, и притом особенно одной его существенной части страха. Это первобытный страх перед содержаниями коллективного бессознательного. Мы видим, что пациентка идентифицирует себя с госпожой X. и тем самым выражает, что она находится также в некотором отношении к магическому художнику. К тому же оказывается, что врач был идентифицирован с художником, и далее мы видели, что "я", на уровне субъекта, был образом для принадлежащей бессознательному фигуры колдуна. В сновидении все это скрывается за символом рака - того, кто движется назад, "Рак" есть живое содержание бессознательного, и это содержание ни в коем случае не может быть исчерпано или лишено эффективности анализом на уровне объекта. Но мы уже смогля достичь отделения Мифологических коллективно-психологически содержаний от объектов сознания и их консолидации как психических реальностей вне индивидуальной психики. Посредством акта познания мы "полагаем" действительность архетипов; т. е., точнее говоря, на основе познания постулируем психическое функционирование таких содержаний. Следует со всей определенностью констатировать, что речь здесь идет не только о содержании познания, но и о транссубъективных, обладающих значительной автономностью психических системах, которые, пожалуй, лишь незначительно подчинены контролю сознания и, вероятно, большей частью даже избегают этого контроля. До тех пор, пока коллективное бессознательйое остается неразрывно соединенным с индивидуальной психикой, невозможно дальнейшее продвижение вперед; говоря языком сновидения, границу перейти нельзя. Но когда сновидица собирается все же сделать это, тогда бывшее прежде бессознательным оживает, охватывает ее душу и прочно удерживает. Сновидение и его материал характеризуют, с одной стороны, коллективное бессознательное как скрыто живущее в водной глуби низменное животное, а с другой - как опасную болезнь, от которой, если своевременно прооперировать, можно излечиться. Насколько эта характеристика правильна, мы уже видели. Символ животного точно указывает, как уже отмечалось, на вне-человеческое, т. е. сверхличностное, ибо содержания коллективного бессознательного представляют собой не только остатки архаических специфически человеческих способов функционирования, но и остатки функций ряда животных, предков человека, продолжительность существования которых была бесконечно долгой по сравнению с относительно короткой эпохой специфически человеческого существования {68}. Такие остатки, или энграммы, если они активны, более всего способны не только затормозить процесс развития, но и обратить его в регресс, что может продолжаться до тех пор, пока не будет израсходована масса энергии, активизировавшая коллективное бессознательное. Однако энергия становится полезной лишь тогда, когда она сознательным противопоставлением коллективному бессознательному также может включаться в расчет Религии через культовое общение с богами самым конкретным образом установили этот энергетический круговорот. Но такой способ, на наш взгляд, слишком уж сильно противоречит интеллекту и его познавательной нравственности, и к тому же исторически он весьма основательно подорван христианством чтобы мы могли считать для себя образцовым или хотя бы даже возможным такое решение проблемы. Если же мы, напротив, понимаем фигуры бессознательного как коллективно-психические феномены или функции, то такое допущение никоим образом не противоречит интеллектуальной совести. Такое решение вполне согласуется с рациональной точкой зрения. Тем самым мы получаем также возможность разобраться с активизированными остатками нашей родовой истории. Это разбирательство позволяет осуществить переход прежней границы, и поэтому я называю его трансцендентной функцией, что равнозначно прогрессивному развитию к некоторой новой установке.

Нередко бросается в глаза параллель с героическим мифом. Часто типичная героическая борьба с чудовищем (бессознательным содержанием) происходит на каком-нибудь берегу или, скажем, на перекате, что особенно характерно для мифов индейцев, которые известны нам из "Песни о Гайавате" Лонгфелло. Героя (как библейского Иону), как правило, в решительной схватке проглатывает чудовище - все это на обширном материале показал Фробениус {69}. Однако внутри чудовища герой начинает по-своему разбираться с бестией, пока эта тварь вместе с ним плывет на восток, к восходящему солнцу: он отсекает у нее какую-нибудь жизненно важную часть внутренностей, например сердце (это есть именно та ценная энергия, которая активизировала бессознательное). Убитое таким образом чудовище затем прибивается к берегу, где герой, заново рожденный после так называемого плавания по ночному морю {70} (трансцендентная функция), выходит наружу, нередко вместе с теми, кого чудовище проглотило раньше. Так восстанавливается прежнее нормальное состояние, ибо бессознательное, лишенное теперь своей энергии, уже не занимает преобладающей позиции. Так миф весьма наглядно изображает проблему, которая занимает и нашу пациентку {71}.

Теперь я должен подчеркнуть то немаловажное обстоятельство, на которое, должно быть, обратил внимание читатель: в этом сновидении коллективное бессознательное представлено в негативном аспекте, как нечто опасное и вредное. Это происходит оттого, что мир фантазий, в котором живет пациентка, не только богато развит, но у нее чрезмерно разросся, что, возможно, связано с ее литературной одаренностью. Правда, ее фантазирование является симптомом болезни, поскольку дама чересчур страстно отдается ему, тогда как реальная жизнь проходит мимо нее. Добавление мифологии было бы для нее действительно опасным, поскольку ей предстоит еще большая часть пути внешней, не прожитой жизни. Она еще слишком мало включена в реальную жизнь, чтобы быть в состоянии пойти на риск преобразования своей позиции. Коллективное бессознательное овладело ею, угрожая увести от еще недостаточно реализованной действительности. Исходя из смысла сновидения коллективное бессознательное должно было представляться ей как нечто опасное, иначе бы она весьма охотно превратила его в убежище, чтобы было где укрыться от требований жизни.Оценивая сновидения, необходимо обратить самое пристальное внимание на то, как показываются его фигуры. Так, например, рак, олицетворяющий бессознательное, - фигура негативная, поскольку он, как говорится, "пятится" и, кроме того, в решающий момент хватает и удерживает пациентку. Многие, соблазнившись идеей Фрейда, открывшего пресловутые "механизмы сновидения", такие как смещения, обращения и т. п., полагали, что могут обеспечить себе независимость от так называемого "фасада" сновидения, поскольку, мол, подлинное содержание сновидения скрывается на заднем плане. Я же, напротив, уже давно отстаиваю точку зрения, что у нас нет никакого права подозревать сновидение в каких-либо намеренно обманных маневрах. Природа, хотя и бывает для нас часто темной и загадочной, никогда, по сути, не бывает хитрой подобно человеку. Поэтому мы должны принять, что сновидение является именно тем, чем оно и должно быть, ни больше ни меньше {72}. Если сновидение представляет нечто в негативном аспекте, то нет никаких оснований предполагать, что тем самым имеется в виду нечто позитивное и т. п. Архетипическая опасность на переходе пациенткой ручья вброд в ее сновидении настолько ясна, что этот сон можно было бы воспринимать почти как предостережение. Но я не советую делать такого рода антропоморфных выводов: само сновидение ничего не хочет; оно является только неким само себя изображающим содержанием, голым природным фактом, подобно, скажем, сахару в крови диабетика или высокой температуре больного тифом. Только мы, если достаточно умны, извлекаем из этого некоторое предостережение.

Чего же, однако, следует опасаться? Опасность, очевидно, заключается в том, что в момент перехода бессознательное может восторжествовать над пациенткой. Что будет означать это торжество бессознательного? Вторжение бессознательного легко осуществляется в моменты значительных перемен и решений. Берег, по которому она приближается к ручью, - это ее прежняя ситуация, такая, какой мы ее узнали. Эта ситуация содействовала ее невротическому застою подобно тому, как если бы она натолкнулась на какое-то непреодолимое препятствие. В сновидении препятствие выступает в виде ручья, через который в принципе можно перейти. Следовательно, оно кажется не очень серьезным. В ручье, однако, непредвиденно скрывается рак, представляющий собой подлинную опасность, из-за которой ручей оказывается - или, соответственно, кажется - непреодолимым. Если бы было заранее известно, что в этом месте притаился опасный рак, то, возможно, стоило бы рискнуть перейти ручей в каком-нибудь другом месте или принять иные меры предосторожности. В описанной ситуации было бы в высшей степени желательно, чтобы переход состоялся. Вначале он означает перенос прежней ситуации на врача. Это - нечто новое. Оно не было бы таким уж рискованным делом, если бы не бессознательное, поведение которого непредсказуемо. Мы видели, однако, что перенос грозит развязать активность архетипических образов, которую мы раньше не предвидели. "Забыв о богах", мы в известном смысле просчитались. Наша пациентка отнюдь не религиозна, она вполне "современна". Религию, которую ей когда-то преподавали, она забыла и ничего не знает о том, что бывают моменты, когда вмешиваются боги, или, скорее, ситуации, испокон веков устроенные так, что они проникают в самую сокровенную глубину осознания. К таким ситуациям относятся, например, любовь, ее страсть и ее опасность. Любовь может заставить проявиться непредсказуемые силы души, к чему следовало бы быть более подготовленными. "Religio" как "добросовестное принятие во внимание" неизвестных опасностей и сил становится здесь актуальной проблемой. Любовь, со всей ее роковой мощью, может возникнуть из одной лишь проекции: в некотором роде такой, что могла бы силой ослепляющей иллюзии вырвать нашу пациентку из ее естественной жизни. Что же овладеет сновидицей - добро или зло, бог или дьявол? Не зная этого, она чувствует себя уже брошенной на произвол судьбы. И кто знает, сможет ли она перерасти это осложнение? До сих пор пациентка по мере сил избегала этой возможности, и вот теперь та грозит захватить ее. Это риск, которого следовало бы избежать, а если уж приходится идти на него, то для этого требуется, как говорится, большое "доверие к Богу" или "вера" в благополучный исход. Так, нежданно-негаданно, сюда примешивается проблема религиозной позиции по отношению к судьбе.

Судя по сновидению, пациентке вначале не оставалось ничего другого, как осторожно вытащить ногу из воды, ибо идти дальше было бы опасно. Она еще не может выйти за пределы невротической ситуации, так как сновидение пока не дает ей никакого позитивного намека на помощь со стороны бессознательного. Бессознательные силы пока еще не благосклонны и явно ожидают дальнейшей работы и более глубокой проницательности со стороны сновидицы, прежде чем она действительно сможет рискнуть перейти ручей.

Изложенным отрицательным примером я отнюдь не хотел создать впечатление, будто бессознательное во всех случаях играет негативную роль. Поэтому в качестве иллюстрации приведу еще два сновидения одного молодого человека {73}, освещающих иную, более благоприятную сторону бессознательного. Делаю я это тем более охотно, что решение проблемы противоположности возможно лишь на иррациональном пути, намеченном сновидениями, этими активными проявлениями бессознательного.

Но сначала я должен вкратце познакомить читателя с личностью сновидца, ибо без такого знакомства едва ли возможно вникнуть в своеобразное содержание и настроение этих снов. Есть сновидения, которые представляют собой самые настоящие произведения поэзии и поэтому могут быть поняты только исходя из общего настроения. Наш сновидец - молодой человек чуть старше двадцати лет, совсем мальчишка на вид. Его облик и манеры носят даже оттенок чего-то девического, в них отражаются очень хорошие образованность и воспитание. Он интеллигентен и обладает выраженными интеллектуальными и эстетическими интересами. Эстетическая сторона в его личности преобладает, непосредственно ощущаются его хороший вкус и тонкое понимание всех форм искусства. Жизнь его чувств нежна и мягка, слегка мечтательна, имеет характер переходного возраста, женственной, однако, природы, поскольку не замечается ни следа свойственной переходному возрасту грубости. Несомненно, он выглядит слишком юно для своего возраста; налицо, таким образом, случай замедленного развития. С этим согласуется и то, что пришел он ко мне в связи с проблемой гомосексуализма. Однажды ночью, еще до первого визита ко мне, он видел такой сон: "Я нахожусь в просторном, тонущем в таинственном полумраке соборе. Знаю, что это Лурдский собор. В середине расположен глубокий темный колодец, в который я должен спуститься".

Как видим, это сновидение представляет собой связное выражение какого-то определенного настроения. Замечания юноши, видевшего сон, таковы: "Лурд - это мистический целительный источник. Я, естественно, вчера думал о том, что нуждаюсь в исцелении и что буду лечиться у вас. В Лурде есть такой источник. Очевидно, погружаться в эту воду неприятно. Колодец, расположенный в церкви, был к тому же очень глубоким".

О чем говорит это сновидение? Оно кажется вполне ясным, и можно было бы удовлетвориться, поняв его как своего рода поэтическое выражение владевшего пациентом накануне настроения. Но этим, однако, никогда не следует удовлетворяться, поскольку, как показывает опыт, смысл сновидений на самом деле гораздо глубже и значительнее. Почти напрашивается мысль о том, что сновидец пришел к врачу, находясь в некотором поэтическом настроении, чтобы предаться лечению подобно торжественному действу богослужения в мистической полутьме некоего таинственного благодатного места. Однако это абсолютно не соответствует действительности. Пациент явился к врачу лишь затем, чтобы лечиться от одной неприятной вещи - гомосексуализма. Нет ничего менее поэтичного. Во всяком случае, из фактического настроения, владевшего им накануне, нельзя предположить, почему ему должен был присниться столь поэтический сон, если уж угодно принять столь прямую каузальную обусловленность возникновения сновидения. Но вполне возможно допустить, что все же впечатление от этого в высшей степени непоэтического обстоятельства, побудившего пациента прийти ко мне на лечение, было именно тем, что дало толчок для приведенного сновидения. Можно было бы, например, предположить, что как раз из-за непоэтичности своего вчерашнего настроения он видел преувеличенно поэтический сон аналогично тому, как человек, постившийся днем, ночью видит во сне роскошные явства. Нельзя отрицать, что в сновидении воспроизводится мысль о лечении, об исцелении и о неприятной процедуре, однако происхрдит это в преображенном виде, т. е. в форме, которая наиболее действенно отвечает живой эстетической и эмоциональной потребности нашего сновидца. Его, вероятно, непреодолимо притягивал к себе этот заманчивый образ, несмотря на то что колодец был темным, глубоким и холодным. Кое-что из настроений этого сновидения могло длиться даже более, чем сам сон, и сохраниться до утра того дня, когда ему пришлось решиться на неприятную и непоэтическую миссию. Серая действительность, возможно, приобрела для него легкий золотистый оттенок, ставший отблеском тех чувств, которые владели им в сновидений.

Может быть, в этом и заключается цель такого сновидения? Это совершенно не исключено, ибо мой опыт показывает, что большинство сновидений имеют компенсаторную природу. (Понятие компенсации широко применялось уже Альфредом Адлером.) Они акцентируют в каждом случае противоположную сторону для сохранения душевного равновесия. Компенсация настроения не является, однако, единственной целью образа сновидения. В сновидении осуществляется также некоторая корректировка представления. У пациента не было сколько-нибудь отчетливого представления о лечении, которому он собирался подвергнуться. Сновидение же создает ему какой-то образ, в виде поэтической метафоры обозначающий сущность предстоящего лечения. Это станет ясно, если мы проследим за всеми его идеями и замечаниями по поводу образа собора. "При мысли о соборе, - говорит он, - мне представляется Кельнский собор. Он занимал меня уже в ранней юности. Я вспоминаю, что впервые мне о нем рассказала моя мать. Вспоминаю также, что при виде какой-нибудь сельской церкви я спрашивал, не это ли наконец Кельнский собор. Мне хотелось стать священником в таком соборе". В этом месте пациент описывает одно весьма существенное раннее переживание. Как бывает почти во всех случаях такого рода, он особенно тесно привязан к матери. Под этим, разумеется, не следует понимать какое-то особенно чуткое или интенсивное сознательное отношение, а скорее нечто вроде тайной, глубинной связи, которая в сознании, возможно, выражается лишь в замедлении развития характера, т. е. в некотором относительном инфантилизме. Развитие личности, естественно, стремится уйти от такой бессознательной инфантильной привязанности, ибо ничто так не препятствует развитию, как закоснение в некотором бессознательном - или психически эмбриональном - состоянии, поэтому инстинкт хватается за ближайшую возможность замещения матери каким-либо другим объектом, который должен в известном смысле представлять собой некоторую аналогию матери, с тем чтобы он на самом деле мог ее заместить. И вот это действительно в полной мере проявляется у нашего пациента. Интенсивность, с которой детская фантазия хватается за символ Кельнского собора, соответствует сильной бессознательной потребности найти некий эрзац матери. Эта бессознательная потребность еще больше усиливается в случае, когда детская привязанность угрожает вредными последствиями. Отсюда - тот энтузиазм, с которым детская фантазия моего пациента ухватилась за представление о церкви, ибо церковь в полнейшем смысле слова и во всех значениях есть Мать. Говорят не только о "Матери-церкви", но также о ее лоне в католической церемонии "benedictio fontis" (лат. - источник благословения) купель называют "immaculatus divini fontis uteras" (лат. - непорочное лоно божественного источника). Мы, пожалуй, сказали бы так: чтобы это значение играло действенную роль в фантазии человека, он должен осознавать его, а несмышленый ребенок вряд ли мог быть увлечен этими значениями. Разумеется, такие аналогии действуют не через сознание, а совсем иным путем - через церковь, которая представляет собой более высокую духовную замену для истинно природной, так сказать, "телесной" привязанности к родителям. Она по-своему освобождает индивидуумов от бессознательного естественного отношения, которое, строго говоря, вообще является не отношением, а состоянием первоначального бессознательного тождества. Это состояние из-за его бессознательности необычайно косно и этим оказывает сильнейшее сопротивление всякому более высокому духовному развитию. Едва ли также можно было бы определить, чем такое состояние существенно отличается от животной души. Однако стремление к высвобождению индивида из первоначального, животноподобного состояния и обеспечение такого освобождения отнюдь не составляет прерогативу христианской церкви, а является современной, в особенности западноевропейской, формой какого-то инстинктивного стремления, которое, возможно, так же старо, как и человечество вообще. Это стремление в самых различных формах можно обнаружить, так сказать, у всех хоть сколько-нибудь развитых и снова не выродившихся первобытных народов: это институт инициации, или посвящение в мужчины. По достижении половой зрелости юношу уводят на место сбора взрослых мужчин или в какое-нибудь другое место посвящения, где его натурально отчуждают от семьи и посвящают в религиозные таинства, таким образом включая не только в совершенно новые отношения, но и - как обновленную и измененную личность, как "quasi modo genitus" (лат. - как бы заново рожденного) - в некий новый мир. Инициация нередко связана со всяческими мучительными испытаниями, нередко также с обрезанием и т. п. Эти обычаи, без сомнения, очень древние. Они стали почти инстинктивным механизмом, так что постоянно воспроизводят себя и без внешнего принуждения аналогично тому, как это происходит при "посвящении в первокурсники" в студенческих корпорациях или в заходящих еще дальше посвящениях, практикуемых в американских студенческих обществах. Они запечатлены в бессознательном в качестве изначального образа.

К.Г.Юнг, "О психологии бессознательного". Очерки по аналитический психологии. — Мн.: Харвест, 2003

© Харвест, 2003