Часть 8. К вопросу о бессознательном: общие замечания о терапии

Глубоко заблуждается тот, кто полагает, что бессознательное является чем-то безобидным и может быть предметом забавы и развлечений. Разумеется, опасно оно не при всех обстоятельствах, но как только возникает невроз, это значит, что в бессознательном произошло опасное накопление энергии, т. е. своего рода заряд, который может взорваться. Здесь необходимо соблюдать осторожность. Начиная анализировать сновидения, мы сначала не знаем, чту этим самым вызываем к действию. Возможно, мы приводим в движение нечто внутреннее и незримое; весьма вероятно, что это нечто такое, что позднее так или иначе всплыло бы наружу, а может быть, наоборот, оно так никогда бы и не проявилось. Это аналогично тому, как если бы мы копали артезианский колодец, рискуя натолкнуться на вулкан. Если наличествуют невротические симптомы, то нужно действовать весьма осторожно. Тем не менее невротические случаи еще не самые опасные. Дело в том, что порой встречаются на первый взгляд нормальные люди, которые не выказывают никаких особенных невротических симптомов, возможно, это сами же врачи и воспитатели, - которые даже гордятся своей нормальностью, являются образцами хорошего воспитания и к тому же обладают в высшей степени нормальными взглядами и жизненными привычками, нормальность которых, однако, есть не что иное, как искусственная компенсация некоторого латентного (скрытого) психоза. Сами они отнюдь не догадываются о своем состоянии. Их догадка выражается, пожалуй, лишь косвенно - в проявлении особого интереса к психологии и психиатрии: подобные дисциплины привлекают их, как свет бабочек. Но поскольку аналитическая техника активизирует бессознательное и заставляет его проявляться, то в этих случаях она разрушает благотворную компенсацию, и бессознательное прорывается наружу уже в форме безудержных фантазий и следующих за ними состояний возбуждения, которые в определенных обстоятельствах прямо ведут к душевному заболеванию или могут при случае побудить к самоубийству. Эти латентные психозы, к сожалению, не так уж редки. Опасность столкнуться с подобными случаями угрожает любому, кто занимается анализом бессознательного, даже если он обладает богатым опытом и умением. Неловкость, ошибочные взгляды, произвольные интерпретации и т. п. могут испортить дело и в тех случаях, которые не обязательно должны были закончиться плачевно. Правда, это не является спецификой анализа бессознательного, а характерно для любого врачебного вмешательства, если оно оказывается неудачным. Утверждать, будто анализ сводит людей с ума, разумеется, столь же нелепо, как и следовать распространенной идее о том, будто бы врач-психиатр из-за своих постоянных контактов с душевнобольными неизбежно спятит и сам.

Но даже если не учитывать опасности, на которые рискует натолкнуться процедура лечения, то надо признать, что бессознательное и само по себе может быть опасным. Одной из самых распространенных форм опасности являются причины, провоцирующие несчастные случаи. Гораздо большее, чем можно себе представить, число разного рода несчастных случаев вызвано причинами психического порядка, начиная с таких маленьких несчастий, как спотыкание, столкновение, обжигание пальцев и т. д., и вплоть до автомобильных катастроф и несчастных случаев в горах: все это может иметь причину психического порядка и нередко готовится за недели или даже за месяцы до собственно происшествия. Я изучил много ситуаций такого рода и часто отмечал сновидения, которые уже за недели "предсказывали" появление тенденции к нанесению себе вреда. Все несчастные случаи, произошедшие из-за так называемой невнимательности, следовало бы проверить на предмет такого рода обусловленности. Известно ведь, что, если человек по какой-либо причине бывает не очень собран, он не только совершает мелкие или значительные глупости - с ним происходят также и более опасные недоразумения, которые в один психологически подходящий момент могут даже привести к смерти. Народная мудрость гласит: "Имярек умер вовремя" - исхода из верного ощущения скрытой психологической каузальности события. Подобным образом могут вызываться или же затягиваться телесные заболевания. Неправильное функционирование психики может нанести телу значительный вред, равно как и наоборот, телесный недуг может нанести также ущерб и душе, так как душа и тело не являются чем-то раздельным, а скорее одной и той же жизнью. Поэтому редко встречается телесная болезнь, которая не сопровождалась бы душевными осложнениями, даже если она и не обусловлена психически. Но было бы несправедливо выделить только неблагоприятную сторону бессознательного. Во всех обычных случаях бессознательное оказывается неблагоприятным и опасным лишь потому, что мы находимся в разладе с ним и противопоставляем себя ему. Отрицательная установка по отношению к бессознательному (и соответственно отделение его) вредна постольку, поскольку его динамика тождественна энергии инстинктов {77}. Отсутствие связи с бессознательным равнозначно утрате инстинктов и корней.

Если удается восстановить ту функцию, которую я назвал трансцендентной, то разъединенность снимается, и тогда можно пользоваться благоприятной стороной бессознательного: бессознательное оказывает тогда всю поддержку и помощь, которую во всеобъемлющей полноте может предоставить человеку милосердная природа. Оно ведь обладает возможностями, закрытыми для сознания, ибо в его распоряжении находятся все подпороговые (сублиминальные) психические содержания, все забытое и упущенное из виду и вдобавок мудрость опыта бесчисленных тысячелетий, запечатленная в его архетипических структурах.

Бессознательное находится в состоянии постоянной активности и создает многочисленные комбинации своих содержаний, служащих определению будущего. Оно продуцирует сублиминальные, прогнозирующие комбинации столь же успешно, как и наше сознание, только те по своей тонкости и значимости во много раз превосходят сознательные комбинации. Поэтому бессознательное может стать для человека вождем, не имеющим себе равных, если только этот человек не даст сбить себя с правильного пути. Практическое лечение соизмеримо с достигнутым терапевтическим результатом, который может наступить, пожалуй, на любом этапе лечения, совершенно независимо от тяжести или длительности заболевания. И наоборот, лечение какого-либо тяжелого случая может продолжаться очень долго, хотя при этом и не достигаются весьма высокие ступени развития или же в этом достижении нет необходимости. Довольно многие даже после того, как терапевтический результат достигнут, в целях своего собственного развития проходят дальнейшие ступени изменения. Таким образом, дело вовсе не обстоит так, что нужно быть уже тяжело больным, чтобы пройти весь путь развития. Но при любых обстоятельствах более высокой отепени сознательности достигают только люди, с самого начала предназначенные и призванные для этого, т. е. обладающие способностью и имеющие влечение к более высокой дифференциации. В этом отношении люди, как известно, так же сильно отличаются друг от друга, как и животные, среди которых есть консервативные и эволюционирующие виды. Природа аристократична, но не в том смысле, что создает возможность дифференциации лишь видам, стоящим на высокой ступени развития. Так же обстоит дело и с возможностью психического развития: она предоставлена отнюдь не только особо одаренным индивидам. Иными словами: чтобы пройти значительный путь развития, не требуется ни особого интеллекта, ни каких-либо иных талантов, ибо в этом развитии моральные качества могут играть компенсирующую роль лишь в тех случаях, когда интеллект оказывается слабым. Ни в коем случае не следует думать, будто лечение состоит в том, чтобы вбивать людям в голову общие формулы и сложные научные положения. Об этом не может быть и речи. Каждый может по-своему и на доступном ему языке овладеть тем в чем имеет необходимость. То, что я изложил здесь, является интеллектуальной формулировкой, но это не совсем то что обсуждается в обычной практической работе. Вплетенные мной в изложение небольшие фрагменты с описанием некоторых клинических случаев дают уже более точное представление о практике.

Если читатель после всего описанного в предшествующих главах, не будет чувствовать себя способным составить ясное представление о теории и практике современной медицинской психологии, то это меня не очень удивит. Скорее всего, я отнес бы это на счет несовершенства моих изобразительных способностей, так как мне с трудом удается собрать в единый наглядный образ ту необозримую целостность мыслей и переживаний, которая является предметом врачебной психологии. Интерпретация сновидений на бумаге, возможно, выглядит произвольной, неясной и искусственной, но на самом деле это может быть маленькой драмой непревзойденной реалистичности. Пережить сновидение и его истолкование - это нечто совершенно иное, чем получить его жалкое отображение на бумаге. В этой психологии, в сущности, все является переживанием, даже теория (в тех случаях, когда она выражается в самой абстрактной форме) непосредственно исходит из пережитого. Если я, например, обвиняю фрейдовскую сексуальную теорию в односторонности, то это не означает, что она основывается на беспочвенной спекуляции, напротив, она тоже представляет собой верное отображение реальных фактов, которые практический опыт не может игнорировать. И если выводы из них перерастают в одностороннюю теорию, то это лишь показывает, какой силой убеждения - как объективно, так и субъективно - обладают эти факты. Едва ли можно требовать от отдельного исследователя, чтобы он возвысился над своими собственными глубочайшими впечатлениями и их абстрактной формулировкой, так как приобретение впечатлений, равно как и мыслительное овладение ими, уже само по себе является делом всей жизни. У меня как перед Фрейдом, так и перед Адлером было большое преимущество: мое развитие происходило не в русле психологии неврозов с ее односторонностями, я пришел из психиатрии, будучи с помощью Ницше хорошо подготовленным для восприятия современной психологии, и помимо фрейдовской концепции имел возможность наблюдать за становлением взглядов Адлера, благодаря чему я был, можно сказать, с самого начала вовлечен в конфликт и вынужден рассматривать не только чужие, но и собственные мнения как относительные или, соответственно как проявления определенного психологического типа. Как для Фрейда решающим был упомянутый случай доктора Брейера, так и в основе моих взглядов лежит одно переживание, имевшее определяющее значение; будучи студентом, во время клинических семестров я довольно длительное время наблюдал случай сомнамбулизма у одной молодой девушки. Этот случай стал темой моей докторской диссертации {78}. Тому, кто знаком с моими научными трудами, будет небезынтересно сравнить эту работу, написанную более 40 лет назад, с моими более поздними идеями.

Работа в этой области - это труд первопроходца. Я часто ошибался и не раз должен был переучиваться, однако знаю - и потому примирился с тем, - что как из ночи возникает день, так и истина рождается из заблуждения. Я расценивал как предостережение слова Гийома Ферреро {79} о "miserable vanite du savant" (фр. фр. - жалком тщеславии ученого) и поэтому никогда не боялся ошибок и всерьез не раскаивался в них. Научно-исследовательская деятельность никогда не являлась для меня дойной коровой или средством завоевания престижа, а была вынужденным, нередко горьким разбирательством, необходимость которого диктовалась повседневным психологическим опытом работы с больными. Поэтому не все, что я выражаю, идет от головы, но кое-что также и от сердца, и надеюсь, что благосклонный читатель не упустит этого из виду, когда, следя за выстраиваемой рассудочной линией, порой будет замечать некоторые шероховатости. Гармоничное течение изложения возможно лишь тогда, когда автор пишет об уже хорошо известных ему вещах. Когда же он, подталкиваемый необходимостью оказать помощь и вылечить, ищет пути, то ему приходится касаться и таких вещей, которых он, собственно, еще не знает.

К.Г.Юнг, "О психологии бессознательного". Очерки по аналитический психологии. — Мн.: Харвест, 2003

© Харвест, 2003