Шопенгауэр Артур

Родился: 1788, Данциг (ныне Гданьск, Польша).

Умер: 1860, Франкфурт-на-Майне, Германия.

Главные сочинения: «О четверояком корне закона достаточного основания» (1814), «Мир как воля и представление» (1818), «О воле в природе» (1836), «Две основные проблемы этики» (1841), «Парерга и паралипомена» (1851).

Главные идеи

Артур Шопенгауэр сразу же предстает перед нами в правильном свете, если мы видим в нем человека, одержимого идеей: вся реальность в основе своей есть воля — слепое, никогда не прекращающееся стремление, проявляющее себя как жизнь, осуществляющееся как страдание, торжествующее лишь в самоотрицании.

Шопенгауэр родился в семье богатого купца в Данциге, но в возрасте пяти лет, когда Пруссия аннексировала Данциг, родители переехали вместе с ним в Гамбург. Девяти лет он был отправлен в Гавр учиться французскому языку, а пятнадцати — к священнику по имени Уимблдон учить английский. Еще подростком он провел некоторое время в Париже, затем в Швейцарии и Вене.

Его отец Генрих Шопенгауэр, всегда любивший и поощрявший своего сына, в 1805 году покончил с собой, и молодой и свободный благодаря наследству Шопенгауэр смог бросить работу в коммерческой фирме и отдаться своему увлечению философией.

Некоторое время он жил с матерью в Веймаре, но, хотя она была душой активного литературного кружка (постоянным посетителем ее салона был Гете), Артур был неудовлетворен. К своей матери он питал неприязнь, если не ненависть, женщины вообще вызывали у него отвращение, которое отразилось позднее в его «Опыте о женщинах»; отвращение к женскому полу вместе с отвращением к романтизму веймарского кружка и любовью к философии заставили его покинуть Веймар и поступить в Геттингенский университет.

В Гётгингене Шопенгауэр испытал острейшее увлечение идеями Платона и Канта, и открывшиеся ему горизонты — первый делал акцент на чистых Идеях, Форме вещей, а второй подчеркивал роль познающего субъекта в построении и постижении мира — обусловили, если не предопределили, все течение его мысли и жизни. Третьим важным источником, повлиявшим на его творчество и жизнь, стали буддистские и индуистские тексты, в которых жизнь изображалась как страдание, а отказ от желания как путь к свободе и отрешенности.

После учебы в Берлине, где он посещал лекции Фихте (который ему не понравился), он вернулся в Веймар, чтобы написать диссертацию, представленную на соискание докторской степени в Йене, — «О четверояком корне закона достаточного основания» (1814). Два года спустя был опубликован его опыт «О зрении и цвете», который был отчасти вдохновлен перепиской с Гёте, считавшим ошибочной ньютоновскую теорию света.

Он переехал в Дрезден и приступил к написанию произведения, которому было суждено стать его шедевром, — Die Welt als Wille und Vorstellung («Мир как воля и идея», или «Мир как воля и представление»). Опубликованная в 1818 году, книга осталась почти незамеченной и не прибавила Шопенгауэру популярности; второе издание 1844 года также потерпело неудачу; и только третье издание 1859 года принесло ему уважение и внимание, которых он, по его мнению, безусловно заслуживал.

Назначенный в 1819 году доцентом Берлинского университета, он назначил свои лекции на те же часы, что и у Гегеля, считавшегося тогда величайшим философом в Германии. Но, увы, Шопенгауэр вновь потерпел неудачу, не сумев переманить слушателей у своего знаменитого коллеги, после чего навсегда отказался от профессии преподавателя. Слава наконец пришла к Шопенгауэру в 50-е годы, причем главным образом потому, что материалисты и антиклерикалы в Англии и Германии, а вместе с ними мистики и адепты восточных религий стали использовать его труды ради подкрепления своих самых разных воззрений. Его старые книги стремительно переиздавались. Он продолжал писать, подолгу гулять со своими пуделями, обедать в гостях и рано отходить ко сну. После десятилетия успеха в 1860 году у него случился сердечный приступ, вслед за которым разыгралась пневмония, и утром 21 сентября он тихо скончался на софе после завтрака.

Мир как воля и представление

Величавый и цветистый зачин главной книги Шопенгауэра гласит.

«Мир есть мое представление» - вот истина, которая имеет силу для каждого живого и познающего существа, хотя только человек может возводить ее до рефлективно-абстрактного сознания; и если он действительно это делает, то у него зарождается философский взгляд на вещи. Для него становится тогда ясным и несомненным, что он не знает ни солнца, ни земли, а знает только глаз, который видит солнце, руку, которая осязает землю; что окружающий его мир существует лишь как представление, то есть исключительно по отношению к другому, к представляющему, каковым является сам человек.
(Перевод Ю.И. Айхенвальда)

Словно предчувствуя, что его тезис окажется чересчур радикальным, чтобы быть принятым всерьез, Шопенгауэр настаивает на том, что его предположение — это априорная истина, истина, раскрывающая общий характер всего действительного и возможного опыта. Он подчеркивает ее несомненность, когда пишет, что «нет истины более несомненной, более независимой от всех других, менее нуждающейся в доказательстве, чем та, что все существующее для познания, то есть весь этот мир, является только объектом по отношению к субъекту, созерцанием для созерцающего, короче говоря, представлением»
(перевод Ю.И. Айхенвальда).

При чтении этой книги становится очевидным, что Шопенгауэр предполагает, что его тезис будет воспринят буквально и со всей серьезностью. Этот мир есть мое представление, провозглашает он в самом же начале, но сия истина не должна приниматься за выражение солипсизма (убеждения, будто не существует ничего, кроме как в качестве содержания субъективного мышления). Тезис Шопенгауэра нельзя понимать и так, будто он имеет в виду, что поскольку мой мир — это мое представление, твой мир — это твоя идея и так далее, то реальность существует только в сознании. Ибо выясняется, что Шопенгауэр рассматривает «представление», опыт (образ, восприятие, понятие, чувство), наличествующий в сознании, как феноменальный, или субъективный, аспект основополагающей и универсальной воли, всепроницающей, стихийной силы, составляющей самую сердцевину бытия.

Шопенгауэр задается вопросом, является ли мир, который мы знаем как наше представление, только представлением — то есть состоит ли реальность исключительно из представлений (нашего опыта). Он доказывает, что мы сознаем, что наши тела суть объективации наших воль: с помощью наших тел мы делаем то, что подсказывает нам воля. Познавая деятельность своего тела, мы непосредственно познаем свою волю. Это познание не основывается ни на одном из четырех видов истины, перечисленных в его ранней работе «О четверояком корне...», именно «логической, эмпирической, трансцендентальной и металогической» истинах. Истину, гласящую, что «тело есть объективность воли», Шопенгауэр называет «философской» истиной. Положение, по которому реальность — это воля и представление о ней, ее объективация, является расширением непосредственно известной философской истины, что наши тела — это объективация воли.

Идеи, или представления, нашего опыта суть продукты формирующего их интеллекта, доказывает Шопенгауэр. Пребывая под глубоким и почти безраздельным влиянием Канта (хотя он признает, что на него повлияли также Декарт и Беркли), Шопенгауэр не просто подчеркивает определяющее влияние интуиции и сил интеллекта, но так незамедлительно задает новый вопрос: «Является ли то, что я знаю только как представление, точно таким же, как мое собственное тело, известное мне двояким образом: во-первых, как представление, во-вторых, как воля!» Затем он указывает, что ответ на второй вопрос утвердителен и послужит предметом второй книги.

Итак, тело — это идея, представление. Пространство, время и причинность суть формы объектов, являющиеся функциями или модусами восприятия познающего субъекта. Однако познающий субъект познает себя также как волю, как порыв к построению объектов и к самой жизни. Испытываешь острое желание понять, что подразумевает Шопенгауэр под «волей», ведь если реальность имеет два аспекта — волю как «вещь в себе» и мир как представление познающего субъекта, то было бы совсем нелишне узнать, что есть мир помимо всякого опыта, а значит, если Шопенгауэр прав, что есть сама воля.

К сожалению, Шопенгауэр, как и Кант (у которого он почерпнул эту идею), утверждает, что мир познаваем только как представление: без сознания и познающего субъекта не было бы мира. Но воля не является частью мира, который мы знаем; воля не является объектом субъекта и для субъекта. Воля — это «вещь в себе», а стало быть, по определению не познаваема как объект.

И все же Шопенгауэр уверен в том, что его слова что-то значат, когда он пишет о воле как о непознаваемой и основной стороне реальности. Он также допускает, что мы можем сознавать себя как волю. Итак, можно ли отыскать у Шопенгауэра связь между личной волей, сознаваемой каждым из нас, и космической Волей — основной силой реальности?

Во-первых, каким образом мы приходим к осознанию себя как «волящих»? Шопенгауэр отвечает — и его поддержало бы большинство философов нового времени, — что мы сознаем свою волю, поскольку мы действуем. Я знаю, что я пожелал выключить свет, ибо нахожу, что я его выключил. Следовательно, «волить» — значит действовать так, а не иначе, когда возможно действовать иначе. Дело не в том, что, указывая на действие, мы добываем сведения о том, как работает воля; дело в том, что разговоры о «воле» есть не что иное, как разговоры о том, каким образом мы поддерживаем стремления поступать таким, а не иным, пусть и возможным, образом.

Но что же космическая воля, воля как «вещь в себе»? Если мы отождествляем волю с побуждениями к действию, которые мы обнаруживаем в себе самих, то мы склоняемся к переходу от конкретного к общему; мы склоняемся к тому, чтобы приписать космической воле, какова бы она ни была, происхождение в страсти и заинтересованности, которые мы находим в себе. В этом пункте тезис (или предположение) Шопенгауэра о том, что «мир в себе» есть воля, приобретает антропоморфическую окраску: мы рассматриваем фундаментальную реальность как некий неудержимый порыв, стремление быть такой, а не иной, космическую заинтересованность.

Однако в сочинениях Шопенгауэра ничто не подтверждает такую интерпретацию. Напротив, сам автор постоянно выступает с предостережением, которое фактически констатирует, что существует нечто (мы не знаем, что именно), манифестирующееся в индивидуальных волях и мирах. Шопенгауэр предпочитает называть непознаваемую силу, или потенцию, присутствующую в реальности, термином, соотнесенным с волей (но не тождественным ей), которую мы осознаем в действиях нашего тела, а именно — «волей».

Если принять во внимание эту широкую интерпретацию, «метафизика» Шопенгауэра превращается в разновидность поэзии — в самобытное и просветляющее описание, включающее отход от традиционного словоупотребления. Начинаешь подозревать, что шопенгауэровская «воля» — это нечто схожее с «энергией» современного физика. В своей превосходной книге «Философия Шопенгауэра» Брайан Мэйджи пишет: «Шопенгауэр говорит, что... энергия как таковая есть последняя реальность в мире явлений». И он обращает внимание на высказывания Вернера Гейзенберга в «Физике и философии»: «В действительности энергия — это субстанция, из которой состоят все элементарные частицы, все атомы, а стало быть, и все вещи; энергия — это то, что движет». И опять: «Поскольку, согласно теории относительности, масса и энергия являются по сути тождественными понятиями, мы вправе сказать, что все элементарные частицы состоят из энергии. Это может быть истолковано и как дефиниция энергии в качестве первичной мировой субстанции».

Если мы истолкуем «волю» как «энергию», драматизм и загадочность шопенгауэровской философии в значительной мере будут утрачены, однако она приобретет большее правдоподобие. Если мы мыслим мир как непостижимо сложное чередование всплесков энергии — первичной силы, способности производить различия (чтобы наглядно представить себе этот процесс, необходимо использовать понятие времени), — тогда нет ничего нелепого в том, что некая часть этой силы известна нам как «воля» и что, побуждаясь к действию, мы осуществляем тем самым поворот, предпринятый первичной силой.

Мэйджи указывает на проблему, с которой столкнулся Шопенгауэр, подыскивая название для ноумена, непознаваемой реальности за пределами опыта. Он сообщает, что Шопенгауэр отказался от термина «сила» ввиду ее естественнонаучных коннотаций, избрав вместо него термин, который привлекает внимание к реальности, известной нам одновременно как субъект и объект, — термин «воля». В восемнадцатой главе приложений ко второй книге «Мира как воли и представления» Шопенгауэр пишет, что «акт воли на самом деле — только ближайший и очевиднейший феномен «вещи в себе»... Следовательно, в этом смысле я учу, что внутренняя сущность каждой вещи есть воля, и я называю волей «вещь в себе». Если кто-нибудь спросит, пишет Шопенгауэр, что есть воля помимо ее манифестации «в мире и в качестве мира», то он потребует объяснить непознаваемое; иными словами, он потребует невозможного.

Становится очевидным, что было бы ошибкой мыслить Шопенгауэровскую реальность, «мир в себе», то, что он называет волей, как сознательное и целенаправленное стремление. Шопенгауэр то и дело называет волю «слепым порывом», лишенным сознания. Однако воля, проявляющаяся как индивидуальная воля личности, может быть охарактеризована как «воля-к-жизни» Воля-к-жизни включает в себя осознанные стремления и целеполагание, она закаляется в соперничестве, борьбе и бесплодных усилиях утолить тщетные желания. Следовательно, заключает Шопенгауэр, мир в основе своей порочен, он — проявление бесцельного стремления, которое в лучшем случае наскучивает, в худшем — причиняет неисцелимые муки. И единственный способ освободиться от такого мира — это отречься от объективированной в нем воли. «Ничтожество и пустота, — пишет Шопенгауэр, — предпочтительнее беспросветного страдания и бесконечных мучений, составляющих сущность явленной воли - этого мира...»

Но как можно отречься от фундаментальной реальности, воли? Шопенгауэр предполагает, что к отречению можно прийти через сосредоточенное познание того, что все есть воля и что манифестация воли в явлениях, которой имманентно страдание, неприемлема для разумной личности. Шопенгауэр обращает наше внимание на мудрецов и святых, которым удалось отречься от воли. Он не призывает к побегу в буддистскую нирвану, что было бы неким положительным итогом отречения от воли. Он настаивает на том, что ничего не иметь, не становиться ничем через отрицание воли, значит достичь «океанической кротости духа... глубокого покоя... несокрушимой уверенности и безмятежности...». Он признает, что, отринув волю, мы остаемся ни с чем, но доказывает, что для решившихся на такой отказ, мир, который есть не что иное, как объективация воли, ничего не стоит. Соответственно, предполагает он, ничто не утрачивается и ничто (а это лучше, чем что-то) не приобретается.

Искусство как объективация идей

Если существует способ избежать рабской покорности воле, лежащей в основе всех явлений, то только — через искусство, доказывает Шопенгауэр. Художник — гений постижения Идеи, платонической универсалии. Там, где садовник видит единичное дерево, художник видит и улавливает древесность, сущность дерева. А поскольку Идеи (универсалии) абстрагированы от индивидуальных вещей и существуют отдельно от всяких интересов, искусство вырывает нас из цепких объятий воли (если это вообще возможно) и дарит нам покой созерцания.

Шопенгауэр отрицает, что кантонскую «вещь в себе» можно отождествить с платоновской Идеей. Идея - это представление, а потому не «вещь в себе»; Идея — это эстетический объект наибольшей степени общности, который может созерцаться в состоянии безволия.

Объект является прекрасным, заявляет Шопенгауэр, если это объект эстетического созерцания, то есть если он «делает нас объективными», поскольку, «созерцая его, мы сознаем себя уже не как индивидуальность, но как чистый, безвольный субъект познания».

Источником эстетического наслаждения оказывается порой простое постижение Идеи, а порой оно заключается в блаженстве и покое чистого познания, свободного от всяческого воления».

Хотя, - по мнению Шопенгауэра, воля объективируется в Идее во всех искусствах — от архитектуры (низшая ступень объективации воля в искусстве) до трагедии (высшая ступень объективации, изображающая «конфликт воли с самой собой»), особое место отводит он музыке. Другие искусства объективируют волю с помощью Идей, но музыка — это «копия самой воли...». Другие искусства изображают единичные вещи, чтобы воспроизвести Идеи этих вещей, но музыка непосредственно воспроизводит волю. Другие искусства, пишет Шопенгауэр, «говорят лишь о тени, но музыка — о сущности».

Этика сострадания и симпатии

Формулируя свою этическую позицию в «Мире как воля и представление», Шопенгауэр сразу же поясняет, что он не собирается устанавливать моральные принципы или выступать с требованиями «ты должен». Воля свободна, и ее не поставишь на колени заповедями.

Другие философы, например Кант, попытались обосновать этику с помощью априорных принципов, но Шопенгауэр берет за отправную точку знакомый каждому опыт страдания. Осознавая, что страдание в жизни неизбежно (ибо жить значит желать, а желать — хотеть удовлетворения нужды или потребности, самой по себе болезненной), мы обретаем способность отождествить жребий других с нашим собственным и тем самым преодолеть эгоизм, проистекающий из захваченности собственным индивидуальным страданием. Таким образом, чистая приязнь — это симпатия, или сострадание, признание всеобщности страдания и готовность действовать в целях искоренения страдания.

Шопенгауэр доказывает, что плач, как и смех, отличает человека от животных. Мы плачем лишь тогда, когда страдание сделалось предметом рефлексии. Какова бы ни была причина плача, его непосредственный источник — сострадание себе самим. Возвышение до сострадания другим происходит в том случае, когда плачущему удается разглядеть в муке другого общее всему человечеству. И поскольку симпатия к самому себе укрепляет решимость сделать все возможное для предотвращения или ослабления собственного страдания в будущем, симпатия к другим обусловливает решимость помнить о бренности других и действовать с чистой любовью — которая, по Шопенгауэру, и есть симпатия, — стараясь умерить страдание других.

Стремление уничтожить страдание, возникающее после того, как страдание признано в качестве всеобщего свойства человеческого существования, ведет в конечном счете к отрицанию воли-к-жизни, утверждает Шопенгауэр.

Считая реальность в основе своей злом, ибо воля проявляет себя как желание, что делает страдание неизбежным, Шопенгауэр предусматривает возможность избавления с помощью разума и самопознания неосуществимого без разума. Понять человеческое состояние, фактически утверждает Шопенгауэр, — значит сделаться достаточно сильным, чтобы его превозмочь. В вечной безмятежности знания, созерцании Идей и погружении в Формы, воплощаемые искусством, мы открываем возможность аскетизма — всеобъемлющей сдержанности, проявляющейся в целомудрии, посте и других видах самоограничения, благодаря которым воля достигает состояния некоего стасиса, равновесия посреди смятения, единственного спасения, к которому стоило бы стремиться.

Нефилософский постскриптум: Шопенгауэр о женщинах

Пресловутое эссе Шопенгауэра «О женщинах», опубликованное в сборнике «Парерга и паралипомена», возможно, следует рассматривать скорее как симптом его невротической неприязни к собственной матери, нежели как выражение взвешенной позиции блестящего философа. Его идеи и эмоции, относящиеся к женщинам, ни в коей мере не вытекают из его философии воли как «вещи в себе»; напротив, совсем не исключено, что его философия проистекает из разочарований его воли, обусловленных попытками выносить жизнь рядом с матерью, какой она представлялась его своеобычному и искаженному восприятию. Как бы то ни было, эссе «0 женщинах» не лучшее проявление его философского гения; это — причуда, которая, подобно ницшевским тирадам против женщин, по понятным причинам продолжает вызывать известный интерес и возмущение.

Подборка отдельных высказываний позволяет составить неплохое представление о тоне и диапазоне этого эссе:

«Достаточно одного взгляда на то, как она устроена, чтобы понять, что женщина не приспособлена к серьезному труду, будь то умственному или физическому». «Непосредственное предназначение женщин — служить няньками и наставниками в нашем раннем детстве, ибо сами они инфантильны, фривольны и недальновидны». «Мужчина едва достигает зрелости своих рассудочных и духовных способностей к двадцати восьми годам; женщина — к восемнадцати. И при этом женский разум весьма посредствен, его кругозор крайне жалок». «...Обнаружится, что основной порок женского характера заключается в том, что он лишен чувства справедливости... Они полагаются не на силу, а на ловкость; отсюда их инстинктивная способность к хитрости и их неискоренимая склонность к обману». «А поскольку женщины существуют в основном исключительно для продолжения рода и не предназначены ни для чего другого, они живут, как правило, более для рода, чем для индивидуума...» «Только мужчина с омраченным половой страстью разумом мог назвать прекрасным полом эти низкорослые, узкоплечие, широкобедрые и короткобедрые создания...» «Что по природе ее женщине предначертано послушание, явствует из того факта, что каждая женщина, очутившаяся в неестественном состоянии полной независимости, незамедлительно предается какому-нибудь мужчине... Если она молода, то им окажется любовник; если стара — священник».

Мораль Шопенгауэра

Какие идеи (если таковые вообще имеются) Шопенгауэра заслуживают нашего внимания? Это, конечно же, не идея о существовании злой космической воли, стремящейся сделать нас несчастными. Он был пессимистом и полагал, что жизнь исполнена тягот и мало чего стоит. Это его проблема; нам до нее дела нет. Совершенно очевидно, что его отношение к женщинам — симптом невротического состояния, выходящего за пределы темы нашего очерка.

Однако истинное свершение Шопенгауэра обнаруживается в области, в которой на протяжении веков трудились — и без особого успеха — многие философы. Мир, каким мы его знаем, есть в значительной мере наше собственное творение: цвет, звук, запах и ценность суть функции наших интересов и вытекающих из них интерпретаций и концепций. Но существует скрытая, неуемная энергия, которую невозможно изменить, которая определяет границы нашего творчества и в конце концов нас одолевает. И нам ничего с ней не поделать, убеждает Шопенгауэр, — кроме как признать ее, приучиться жить вопреки ей и находить отдохновение в искусстве и бессмертных идеях.

Библиография

Шопенгауэр, А., Полное собрание сочинений. Т. 1—4, М., 1900—1910.
Шопенгауэр, А., Свобода воли и основы морали: Две основные проблемы этики, Спб,, 1887.
Фишер, К., Артур Шопенгауэр, М., 1896.
Фолькельт, И., Артур Шопенгауэр, его личность и учение, Спб., 1902.
Грузенберг, С.О., Артур Шопенгауэр. Личность, мышление и миропонимание, Спб., 1911
Быховский, Б.Э., Шопенгауэр, М., 1975.
Hamlyn, D.W., Schopenhauer. The Arguments of the Philosophers, ed. by T. Honderich, London, Boston, and Henley: Routledge & Kegan Paul, 1980.
Magee, В., The Philosophy of Schopenhauer, Oxford: Clarendon Press; New York: Oxford Up 1983.
Taylor, R., The Will to Live: Selected Writings of Arthur Schopenhauer, Garden City, New York: Anchor Boots, Doubleday, 1962.

Оригинал © Ян Мак-Грил, 1992

Перевод © В. Федорин, 1997

Великие мыслители Запада. — М.: Крон-Пресс, 1999